Список форумов Фан зона Библиотека Когда Ницше плакал.


Любительская литература

"Тела убитых, очень выразительны. Может быть это не искусство, но мне нравится!!!"

© Джокер

Изображение
 
    Сообщение 23 фев 2014, 22:41
Дворецкий
Хранитель
Аватара пользователя

Дворецкий

Сообщений: 6520

Откуда: Готэм

Наград: 6
За написание новых тем (1) За технические работы (1) Vip (1) За частое посещение (1) Почетный пользователь (1) Уважаемый пользователь (1)


Благодарил (а): 89

Поблагодарили: 124

Выдержка: Выделить всё
Примечание: это не начало.


ВНИМАНИЕ!!! РЕЙТИНГ NC-17 ДЕТЯМ ЧИТАТЬ ЗАПРЕЩАЕТСЯ!



автор: Sandra-hunta


Изображение


Его тонкое, угловатое, гибкое тело. Оно извивается под Брюсом, и Брюсу кажется, что он мог бы кончить вот так – просто лежа в своей постели, подождав еще пару минут.
Джонатан смотрит на него этими голубыми глазами – Джокер назвал их неподражаемыми, и этот чокнутый клоун был абсолютно прав. С тем, что Джокер может быть прав, Брюсу Уэйну приходится соглашаться все чаще.

Джонатан и его лживый надломленный голос.
- По правде говоря, я немного отвык. Постарайся быть нежным.
Он найдет способ быть жертвой, это чертовски удобно – хотя Брюс вполне нежен, он нежен всегда или почти всегда. И у Джонатана не получается настоящей улыбки, а выражение на его лице… ну, это его выражение, вы непременно догадаетесь, о чем идет речь, если по крайней мере однажды встречались с Джонатаном Крейном. «Чтоб ты сдох, козел». Оно у него всегда такое.

Он запрокидывает голову и подается на встречу, когда Брюс входит в него. Это не страдание на его лице. Только маска страдания. На самом деле, за своими зеркальными щитами, за высокомерным взглядом и извечной позицией оскорбленной жертвы, он прячет свои подлинные чувства, реакции и мотивы. Свою уязвимость, слабость и потребность в тепле. В направляющей руке – да, несомненно, в первую очередь. Он боится раскрыться. Он боится признать очевидную вещь: он получает не меньше, чем Брюс.
Он одинок. Ему нужна поддержка. И ему нужно это – все это, и разумеется, ему нужен секс. Их отношения не протянули бы так долго, если бы все было иначе.

Иногда Брюс чувствует свое превосходство. Пожалуй, чуть чаще, чем иногда. Свою силу, свою правоту, и прелесть тех преимуществ, которые дает стабильная психика. Он чувствует себя польщенным – исключительным, – когда Джонатан стонет в его руках, когда раскрывает для него свои мягкие губы, и это похоже на реванш, на окончательную и явную победу.

Иногда… Джонатан, с ним очень нелегко. Так нелегко. Меньше всего на свете Брюс хотел бы причинить ему боль – чрезмерную боль, ведь от умеренной боли, от малых доз, еще никто не умирал, а Крейну она идет. В такие моменты Брюс называет его – про себя – только Крейном, в память о старых временах, об их первых встречах. Но игрушки игрушками, а реальность говорит совсем не в пользу Джонатана. И хотя Брюс убеждает себя, раз за разом, в том, что это болезнь, что Пугало, эта часть личности Джонатана, причиняет самому Джонатану не меньше вреда, чем окружающим, а он бы хотел, безусловно, хотел от нее избавиться… иногда невозможно до конца держать эмоции под контролем, не удается запереть под замок ярость. Иногда Брюс немного перегибает палку, и это нужно признать. Слишком много крови, слишком много безответственных шагов. Но если бы Джонатан не чувствовал необходимости в наказании, не чувствовал своей доли вины, он бы не возвращался назад, правда? Он бы не вернулся назад. Не предлагал ему свое тело. Не лежал бы в его кровати.

В жизни Брюса Уэйна была тысяча мелких секретов, большой секрет и очень большой секрет. Бэтмен и Джонатан. О Бэтмене он смог рассказать Альфреду, мог рассказать Рэйчел, надеясь, что со временем, может быть, они поймут, но о Джонатане Крейне он не мог рассказать никому. Кроме них двоих, в этом Брюс был уверен, никто не смог бы разобраться в сути вещей. Стороннему наблюдателю не удалось бы понять то, что происходило между ними.

Свои законы. Своя справедливость. Свои баланс и равновесие, если хотите.
Конечно, Джонатан никогда не был Мистером Хороший Выбор. У него был отвратительный характер, он был совершенно аморален и эгоистичен, он не воспринимал события в масштабе и не задумывался о последствиях, он мог быть жестоким и циничным, но, поднимая в воздух его тело – послушное и неподвижное – или глядя в его спящее лицо, Брюс прощал ему все его недостатки, его ошибки, его преступления. Смерть Рэйчел – они никогда не говорили об этом, но Брюс знал, что Джонатана она обрадовала. Джокер. О нем они тоже не говорили, но Брюс сделал бы все возможное, чтобы держать Джонатана подальше от края, он хотел бы спасти его – если бы Джонатан по крайне мере попытался спасти себя сам.

Джонатан. Брюсу потребовались годы, чтобы научиться отделять симптомы болезни от непосредственных проявлений Джонатана Крейна. Брюс говорил себе: он не виноват, он не может за себя отвечать, он не знает сейчас, что говорит – и тем не менее не всегда успокаивался, не всегда вел себя разумно. С другой стороны, кому удавалось всегда вести себя разумно?
Его ресницы – они дрожали, и иногда Брюс замечал, как на них поблескивают мелкие бисеренки-слезы. Его волосы – после вереницы кукол с этикетками Шанель, Дживанши, Мажи Нуар и Кинзо, его запах, неповторимый и человечный, Брюс принимал, как чудо. Его уши. Если лизнуть кожу под самой мочкой, можно заставить его вскрикнуть – верное средство.

Шрам на груди, сразу под левым соском. Безволосый гладкий живот и длинная, извилистая розовая линия на бедре: Брюс не хотел думать о том, кто лезвием вывел ее. Костяшки его пальцев и его стопы. За четыре года Брюс изучил его тело, хотя хотел бы узнать гораздо больше. Он знал, что Джонатан облизывает середину губ кончиком языка, когда нервничает или сосредотачивается на чем-то, но не знал, ест ли он мясо. Он почти не реагировал на непосредственное прикосновение, но мог кончить, если правильно обработать внутреннюю сторону его коленей и бедер. Брюс это выяснил – но так и не узнал, какая у него любимая книга и верит ли Джонатан в Бога. Пьет ли молоко. Любит ходить пешком – или мечтает о хорошей машине. Переживал ли когда-нибудь из-за своего роста. Ладил ли с сокурсниками в колледже. Да, и как он относится к музыке?

Был большой секрет. Конечно, был Большой секрет. Его охрана была первостепенной задачей, но…
Джонатану не обязательно было об этом знать, но, в глубине души, Брюс признавал, что совершил ошибку. Не было рецидива, не было никаких антиобщественных замыслов. Но у Джонатана Крейна появилась своя автономная жизнь, а Джонатан Крейн, в свою очередь, был жизнью Брюса Уэйна, и Брюс не мог обойтись без него.

Когда в половине четвертого Альфред вошел в его спальню, чтобы узнать дальнейшие распоряжения касательно мисс Настази Осински - супер-модели откуда-то из Восточной Европы, собиравшейся прибыть на коктейль… когда Альфред вошел в его спальню и заметил, что тень на подушке мастера Брюса гораздо темнее и четче, чем ей положено быть… Альфред решил, что у него есть повод для беспокойства. Когда с другой стороны кровати он увидел будильник с треснувшим стеклом, когда осторожно повернул голову мастера Брюса и убедился в том, что на подушке осталась кровь, - повод для беспокойства превратился в сигнал тревоги.

Впрочем, когда мастер Брюс зашевелился и заворчал во сне, когда он вяло и сонно махнул рукой вперед и пробормотал:
- Крейн…
Альфред вполне восстановил душевное спокойствие.
- Нет, сэр. – Ответил он с едва уловимой улыбкой. Одна-другая подобная встреча, и либо доктор перестанет сваливаться на бегонии и станет входить через дверь, либо мастер Брюс войдет в привычную колею и отправит его в желтый дом. Падения молодому человеку всегда на пользу, особенно если они не слишком болезненны и дают возможность трезво оценить положение дел.
- Что случилось? – Брюс щурился и мотал головой на подушке, стараясь унять боль или прогнать дремоту.
- Ничего особенного. – Доложил Альфред. – Все в порядке вещей.

Женщина-вихрь. Женщина-шторм. Взрыв в атмосфере. Лесной пожар. Огонь и кровь.
Авиа-катастрофа – самая большая в истории.
Ты не уйдешь равнодушным, ты не сможешь отвести взгляд.
Когда она входит на кухню, звуки стихают. Ни разговоров, ни мурлыканья, - даже старый холодильник не щелкает.
- Рыжик!
Харли обнимает ее, и она без труда поднимает Харли в воздух. Она носит техасские шляпы и мужские плащи-чемоданы. Кожаные сапоги оплетают ее ноги, обтекают ее тренированные крепкие икры. Ее грудь – над и под корсетом ее так много, что она кажется неправдоподобной.
Ядовитый Плющ нахлобучивает шляпу на Харли Куин, ее собственные волосы, рыжие волосы, выплескиваются на плащ – точно томатный суп на кухонный пол. Джонатан Крейн проходит мимо и наливает себе из кувшина холодный растворимый кофе.
- Рыжик. – Тает Харли, Робин вжимается в стул, а Джонатан думает: «Если бы я мог быть таким же безответственным».

- Пэм.- Он кивает гостье, в рабочем порядке. «Если бы я могла стать такой же самостоятельной», думает Харли и пододвигает подруге стул. Иви садится «верхом».
- Джонни, за тобой должок! – Она вытягивает руку в перчатке, целит в доктора указательным пальцем. – Мне пришлось угонять чертову фуру! - Она носит маскарадные перчатки по локоть: в определенном свете, они похожи на резиновые, ну, для чистки.

Робин вздрагивает, когда она поджимает свои яркие и пухлые, опасные губы. Джонатан опускает глаза, отвечает покаянной улыбкой. Про себя: он считает, что она ведет нечестную игру, что неправильно провоцировать мужчин и наказывать их за естественные реакции, но он не будет спорить с ней о способах выживания: она так похоже на Джея, она даже юбки носит не чаще него, и Джонни старается как можно меньше спорить с ней.

Она смотрит на него и меняется в лице. Она хочет спросить: «Что с тобой такое?». Всматривается внимательнее, щурится и морщится.
Рот у доктора опух, волосы торчат в разные стороны, и на шее – засос. На босых ступнях – следы краски.
И Пэм говорит:
- Смотрится так, будто тебя трахала троянская армия.
- Ничего подобного. – Невозмутимый, хладнокровный и слегка тщеславный, доктор придвигает к себе табуретку и садится подальше от стола.
- А это рубашка Джокера?
- С чего ты взяла?
- Она фиолетовая.
- Мне тоже нравится этот цвет.
- Она от Пако Робана. – Непримиримо заявляет Иви. - Ты не потратишь двенадцать тысяч на рубашку, даже если они свалятся на тебя с неба.
- Ок. – Доктор сдается без потерь. – Что я мог сделать, если он ушел в моей?
Они улыбаются. Украдкой поглядывают на Харли, и улыбаются шире, когда понимают, что она улыбается тоже.

Иви надкусывает оладью и возвращает на тарелку.
- Тебе нельзя готовить, – утверждает она. Пэм верит: даже в плохой женской стряпне виноваты мужчины. – Тебе не нужно этим заниматься: ты хороша во многом другом! А что это? – Иви хмурится: Робин только что попал в поле ее зрения.

Сказать, что ее заносит, - попросту ничего не сказать.
- Это Робин. – Отвечает Харли. Она выглядит счастливой.
Ядовитый Плющ протягивает Дику руку в перчатке, ее рукопожатие крепче, чем у любого мужчины, которого Дик встречал, крепче, чем у его отца.
Она представляется:
- Памела Изли.
Бедный Робин, потерянный и недоверчивый. Он сидит за завтраком с тремя живыми заголовками криминальной хроники, а четвертый вышел проветриться.
Белая грудь Памелы. Это даже не четвертый размер, и Робин думает: «Если бы я мог ей понравиться».
Он думает:
«Я отдал бы все, чтобы понравиться ей».

- Дай мне второй насос. – Доктор стоял на коленях у ржавого железного листа и возился с хромированным ящиком, выбивая перочинным ножом пенопласт из разъемов для трубок. Гаечный ключ оттягивал его нагрудный карман, Дик видел бледно-серые кляксы жвачки, прилипшие к его подошвам. Пиджак, который он надел, был щедро присыпан черной пороховой пылью, и доктор то и дело тер о запястье покрасневший нос.
- А разве сейчас он нужен? – Робин не хотел спорить, но они еще не распаковали и не подключили первый, а при сборке с большим количеством деталей могла возникнуть нешуточная путаница, это Дик испытал на собственной шкуре, но…

- Просто дай его мне. – Доктор обернулся, держа перед собой блестящий и неунывающий кей-бард. Нет. Не перочинный нож. Совсем.

- Как скажете. – Действительно не следовало спорить: доктор Крейн был настроен очень решительно, и потом, он наверняка знал, что делает.

Дик полез искать опись среди резаного картона и фабричной пленки, зашуршал листками, отыскивая порядковый номер. Эта сборка напоминала ему о феврале, когда они всей семьей застряли в придорожном мотеле, за двести миль от Метрополиса, и собирали колыбельку для крестника хозяйки. Это было похоже на рождество.

- Он в красной коробке. – Не глядя, прервал его доктор Крейн.
- Я просто хотел…
- Открой. – Отрезал доктор.
- Но… - Явно не следовало спорить.

- А если там его не окажется, - мягко пояснил доктор Крейн и улыбнулся Дику не своей, официозной и совершенно жуткой улыбкой, - откроешь другую. Не так ли?
Доктор Джонатан Крейн. Ему не нужен был ни чертеж, ни опись, хотя мисс Изли выкрала аппарат со склада со всеми сопутствующими бумагами. Он совершенно точно знал, что делать, и к трем часам перед ними вырос натуральный самогонный аппарат.

Они подвели его к электричеству, проверили крепления и контакты, герметизацию и плотность труб, а когда настало время подсоединять воду, доктор Крейн попросил Дика сходить к Харли за старым масляным фонарем и чем-нибудь сладким.
- Не вздумай откусить кусок. – Строго напутствовал его доктор, и Робина это позабавило, но он послушался.
Они вышли на задворки, доктор разводным ключом подцепил и сдвинул крышку люка.
- Откуда Вы так хорошо знаете эту машину? – Из люка потянуло теплой гнилой вонью. Доктор Крейн опустил вниз фонарь на всю длину своей руки и, скривившись брезгливо, стал спускаться по скользкой приваренной лестнице, зажав ручку фонаря в зубах.
Робин полез за ним.

- Я ее сделал. – Ответил доктор, освободив рот от тяжелой ноши и разминая подбородок. – Эта версия создана по моим чертежам, модифицированным военными. Только на первый, поверхностный взгляд кажется, что сумасшедшие или нелегалы не приносят обществу пользы. – Он усмехнулся. Его лицо казалось откровенно, уродливо и резко бледным, а впалые глаза щедро обрисовывали тени. – Откуп у тебя с собой? – Робин нахмурился. Доктор посмотрел на него, сухо и недовольно, как смотрят учителя математики на конченных двоечников. – Сладкое?

- Да. – Поспешно ответил Дик и, как бы в доказательство, похлопал себя по карману.
Канализационный ход ни чем не отличался от киношных поделок или картинок в комиксах: так думал Робин, прежде чем заметил – чего-то явно, противоестественно не хватает. Вонь и сточные воды. «Вспотевшее» железо и слизь, липкие пористые стены и звук непрерывно капающей, текущей, бурлящей и падающей воды. Железные предохранительные решетки.

Они шли вперед, доктор держал фонарь на уровне глаз и напряженно вслушивался в однообразные шумы. Дик заметил конец антенны, торчавший у него из кармана, и удивился: навряд ли, очень навряд ли здесь ловит связь…

Где-то вдалеке – а может быть, совсем близко, звуки здесь то тонули во влажном мареве, то уносились вперед, - раздался всплеск, и доктор Крейн крикнул:
- Соломон! – Наигранно радостно и вожидательно. Эту интонацию Дик терпеть не мог. Мама тоже. Она говорила, что так женщины после менопаузы сюсюкают с чужими детьми: лживые, хладнокровные стервы… - Соломо-он! – Позвал доктор нараспев. Всплеск, еще один, чем ближе, тем больше звук напоминал шаги.

- Давай сюда. – Процедил Крейн чуть слышно и протянул Дику раскрытую ладонь.
Робин сначала почему-то схватился за нее – хотя он был уверен в том, что ни чуть не нервничал – и доктор сжал ему руку так, что обязательно должен был оставить синяк.
- Где она? – Доктор Крейн. Он глубоко вдохнул, его грудь поднялась, он расправил плечи и повернулся к Дику. И Дику показалось, что этот человек его сейчас ударит. Так, как не бил еще никто. Так, что ему не удастся защититься. Он влез в карман и вложил в протянутую ладонь липкую плюшку. Крейн улыбнулся сжатыми губами. – Хороший мальчик.

И вот тогда Робин чуть не упал в обморок. Он услышал. Услышал второй голос. «Соломон». Дику даже в голову не приходило, что доктор ведет речь о чем-то… реальном. Настоящем. Об этом.
На грязную воду, подсвеченную фонарем, легла непомерно длинная тень.
- Соломон Гранди, в понедельник родился, - это существо бубнило басом и надвигалось на них, тяжело переставляя ноги и ворочая руками-жерновами. Доктор Крейн глядел на него снизу вверх, глазами девочки школьницы, доброжелательно, весело и почти кокетливо.

- Соломон Гранди, в понедельник родился… - бубнила тварь.
Соломон Гранди. Готэмский аналог крокодильчиков в канализации. Миф, похлеще Бугимена. Мутант-каннибал, тупая жестокая махина, фатум из дерьма и грязи… доктор Крейн, отставивший фонарь, убравший за спину руки. Доктор Крейн, щедро протянувший ему плюшку.
- Соломон Гранди, - повторил Бугимен недоверчиво, его толстые, грязные и стертые пальцы только чуть шевельнулись, а Дик готов был обмочиться от страха, - в понедельник родился…

- Во вторник крестился, - нежно и напевно продолжил доктор, протянув плюшку чуть дальше, - в среду учился, - он кивал, мягко и плавно, вслед каждой фразе, - в четверг женился… - тварь неуверенно и медленно потянулась за плюшкой.
Дик услышал:
- Ты не против, если мы поработаем здесь?
Доктор Крейн. Его кисть рядом с рукой Гранди смотрелась игрушечной.
- Мы будем очень тихими.
Доктор сказал:
- Иди погуляй, хорошо?
Он сказал:
- Дик! Давай за трубой.
Когда они поднялись на второй ярус и открыли разъем в водопроводе, Робину казалось, что он смотрит на себя издалека. Откуда-то далеко сверху. Когда они выбрались наружу…
- Теперь все, что нам нужно – очень горячий и эффективный душ, - сказал доктор.
Когда они выбрались наружу – Дика как будто ударило в грудь и он упал на асфальт. Впервые в жизни он упал в обморок.

Ощущение влюбленности есть ощущение абсолютно иррациональное. Физическое влечение находится на первом плане, даже если голова занята исключительно высокими образами, стихами Шелли и белой пастилой. К слову, умиление и нежность, которые родители испытывают к ребенку, напрямую связано с чувством влюбленности и влечением, но люди не любят об этом говорить. Когда я поделился своими соображениями с Джеем, ему они понравились.

Джей всегда был охотником за откровенностью – не охотником за деньгами и не охотником за людьми. В определенном смысле, он любил человечество, любил Готэм, любил окружающих гораздо сильнее, чем герои, спасители, родные и близкие. Он был живо и глубоко заинтересован «в каждой мордашке, в каждой головке, в по-дарочке – в каждом сундучке». Он был бесподобен и восхитителен. Мне кажется, именно поэтому меня и тянуло к нему, но, вероятнее всего, я ошибаюсь.

В Готэмском Университете в первом же семестре нам объясняли теорию Маркса и процесс производства духовных благ. Наш профессор сказал: факт – мужчины создают духовный мир и вкладывают в искусство, а женщины потребляют. Все лучшие песни. Если они находят отклик, мужчина хочет научиться объясняться так же внятно и ярко, а женщина хочет услышать такое же романтичное поэтичное объяснение. Другими словами: мужчина хотел бы написать песню, а женщина – чтобы песню написали для нее.
Влюбленность иррациональна. Мужчинам необходима база, которая вернет им чувство стабильности. Женщинам – оправдание, отдача. Плата.

«Я люблю ее. Я хочу знать – как и почему именно».
«Я люблю его. Чем он это заслужил и как этого добился?».
Все эти рассуждения довольно любопытны, но что бы посоветовал мне сделать мой профессор, при условии, что полов психология выделяет пять, а единственный вопрос, который я задаю себе:
«Может быть, я люблю тебя. Почему для тебя это должно иметь значение?».

Джонатан. Ангелы поцелуют твои глазки. Мой милый славный Джонни, мое сокровище.
Джек спрашивает:
- Как сделать тебя счастливым? – Словно циркулем путешествуя по карте, он едва касается губами отметин на теле доброго доктора. Засоса на его шее. Синяков на его горле. Побагровевших укусов на его плечах. Его порезов и шрамов.

Закончив с ним, Джек убирает со лба доктора тонкие прядки, мышиные хвостики, и покрывает мелкими, быстрыми, детскими поцелуями его тонкое бледное лицо. Осторожно и почти робко, Джек гладит его руки, его локти. Целует его ключицы.

- Сокровище. Когда у тебя день рождения?
Забота. Предупредительность. Благодарность. Джонатану это кажется забавным, для него лишний трах – капля в море, для Джокера – само море. Одна из первейших ценностей. Лучшее, что может один человек дать другому. Самое большее, что можно для него сделать. И Джонатан делает – с легкостью, с радостью. Он смотрит в темные серьезные глаза и слизывает грим со своих губ. В постели тепло и сыро.
Джонатан отвечает:
- Пятого ноября.
Он притягивает Джека к себе и прижимает его голову к своему плечу.
Он говорит:
- Я счастлив.
Он целует Джека в макушку.
- Не беспокойся. – По ощущениям, есть что-то общее между волосами Джея и морской капустой.
Крейн выбирается из-под Джокера и устраивается сверху. Джонатан наклоняется и прижимается лбом к его лбу.
- Я всегда буду возле тебя.
Такие минуты. Они оба стараются по них забыть. Джокер не любит быть слишком серьезным и чувствительным, Джонатан Крейн не хранит в голове резервный запас вранья. Тем более, если не уверен в том, что врет. Что врал. Тем более, если лучше бы быть уверенным.
Такие моменты. Когда лезешь за грань близости, обратно возвращаться неловко и мерзко. Совсем близко подкатывает тоска. Такие моменты единения и растворения. Это только моменты.

Гораздо чаще, они вспоминают другие дни. Другие ночи. Джонатан, он вспоминает прошлый творческий кризис, он вспоминает, как они встретились через месяц после ограбления банка на Сэмпл-Стрит.
Лампочка под потолком мигала и шипела. Кое-где со стен обвалилась краска. Матрас в подсобке старого склада пропитался пылью, пах кисло, и Джонатан всеми силами старался не закашляться. Жирный и сладкий клоунский грим покрывал его губы, попадал в рот. Следы от укусов на плечах ныли, а ноги явно не стоило сводить до поры до времени.

- Между прочим, - ладонь Джокера на его спине, неестественно гладкая и уже остывшая. Джонатан почти не почувствовал ее. Ощущения притупились, тело, от плеч до середины бедер, немело от напряжения. Когда из него выскользнул обмякший член, до Крейна дошел только отголосок движения – никакой боли. – Между прочим. Ты вопишь, как сисястая школьница в порнушке.

- Вот поэтому этика не допускает связи между врачом и пациентом. – Джонатан потянулся за очками, холодная стальная дужка защекотала ухо. Его рубашка и запутавшиеся в ногах брюки, тряпка, брошенная на матрас вместо простыни, его кожа и тело на нем – все было холодным и мокрым. – Противостояние и подавление. Шесть раз подряд – это слишком, ты не находишь? – Холодная и гладкая рука легла ему на плечо, развернула на спину. Пухлые влажные губы скривились от боли, но Крейн заставил себя улыбнуться. – Спасибо. – Он попытался подняться и сесть на матрасе, но Джокер толкнул его обратно – жестом фокусника, произносящего абра-кадабру над шляпой с кроликом.

- Такие тонкие косточки. Дунешь, - он резко выдохнул Крейну в лицо и отпрянул, быстро облизнул размалеванные губы, - и переломятся. Ай-ай-ай. – Нервным, каким-то суматошным движением, мелко перебирая кончиками пальцев, он убрал волосы со лба Джонатана. – Какое хорошенькое личико. Заходил бы ты почаще, добрый доктор. – Крейн осторожно шевельнулся – и снова упал назад.
- Я не мог вернуться раньше.
- А ты и не пытался.
- Как мне тебя убедить?
- Печаль, печаль и грусть. Ты превращаешь меня в Пьеро. Меня не хватит на седьмой раз, так что приходится верить на слово.
Джек. Он думает о той ночи, когда нашел Джонни «с ленточкой». На бесплатной парковке в северном Готэме. У перил, на втором ярусе, где почти не было машин, а из углов посбегали бомжи, бросив свое тряпье и картонки. Там было пусто, и Джек пристрелил охранную камеру.

Джек позвал его. Похлопал по щеке. Джонни не отзывался – и не шевелился. Его руки были примотаны к ограждению, к тонкой железной трубе, крепкой черной дрянькой, бэт-леской. Они едва заметно опухли, линии стали более плавными, а это означало, что Джонни не сможет шевелить руками еще часа два. И он не подогнул под себя ноги, как делал обычно. Они торчали в стороны. Джокер назвал бы Джонни покойником, но это была слишком печальная мысль.
- Скери. – Повторил он. – Джонни. Эй! Доктор Джонатан Крейн! – Когда крови много и она подсыхает, пахнет так сладко. Как из кофейни на углу Питти и Вашингтон-стрит.
А вот сперма – наоборот. Сперма начинает вонять гораздо раньше, чем кровь.
Когда Джек срезал руки доктора с трубы, они упали и ударили Джонни по животу, резко и тяжело. Джонни не реагировал.

- Джонни, - посетовал Джокер и сдвинул вместе обмякшие протянутые ноги. – Ты как обычно в полном дерьме. – Примерившись, Джек взвалил тело на плечо и поднял в воздух. Доктор был легким, он всегда был легким, не заметишь, есть он или нет…
На точке, Джек свалил тело у стены. У него появилась хорошая картинка в голове, занятная картинка. Прошло два, или три, три часа, прежде чем он проверил у доктора пульс. Сердце билось. Джек успокоился.
А чтобы убедиться, что Джонни – здесь, что он настоящий, Джек сделал пометку. Об этом помнили они оба.

Джонатан. Вот он лежит на матрасе, на боку, сцепив под подушкой руки. Он раздет догола. Он облизывается то и дело и часто дышит, стараясь не стонать, не кричать, пока лезвие движется в его мясе.
- Сокровище, тут главное не двигаться. – Радостно наставляет его Джокер, рука вперчатке, рука с ножом, сдвигается издевательски медленно. – Посуди сам, - рассуждает Джей. Нож упирается в бедро под прямым углом. Доктору кажется, что лезвие все глубже погружается в тело. – Я могу не справиться с управлением и поранить тебя, а я не хочу тебя поранить – нет, нет. – Джек поддергивает воротник расстегнутой рубашки, Джонатан смотрит на него через плечо. Бедный добрый доктор: мордашка такая, как будто он вот-вот сблюет.

Горячая густая кровь медленно стекает с бедра по ягодицам и собирается на матрасе. Тело обильно покрыто потом, липким и едким. Оба тела. Джонатан не спрашивает, зачем Джек делает это. Джек не объясняет. Прошло несколько дней, с тех пор, как они прячутся в заброшенных домах Мясного Пригорода. Прошло несколько дней со дня битвы за душу Готэма.
Джонатан не спрашивает, зачем. Джек не объясняет. Хотя он мог бы объяснить – мог бы, правда. Вот этот изгиб расскажет ему, как Джонни поцеловал его в подсобке. А вот этот – как паскудный ублюдок уполз из кучи бабла и не сказал ему ни слова. А вот этот – как Джонни спас его шкуру.
Выпуклый розовый шрам на его теле, извилистый, как волнушка на детских рисунках. Он напомнит Джеку о том, что было. Он докажет, что это было. И когда Джек начнет забывать историю – он вспомнит, достаточно только взглянуть. И он слизывает кровь, всасывает ее в себя, а доктор шипит и ругается в подушке. Джек приклеивает к его бедру больничный пластырь – держит на ладони и сочно хлопает по порезу. Задохнувшимся слабым голосом, Джонатан выдает:
- Подонок. – Его трясет, и Джек думает: может быть, ему холодно. Укрывает его своим пальто.
Все, о чем Джонни спрашивает, уткнувшись в подушку:
- Почему там?
И Джей охотно отвечает:
- Но я не мог нарисовать у тебя на лице, - нарисовать, - а нужно, чтобы всегда останавливался глаз.
Их маленький семейный альбом. Их воспоминания. Как они почти сутки провели в пустом мусорном баке. Как отсиживались на кухне в китайской забегаловке, пока полиция переворачивала все тематические точки: балаганчики, театральные лавки и места славы серийных убийц. Как танцевали на каменном карнизе – три метра – башни Уэйна. Они танцевали вальс. Джонатан мог бы сказать, что это похоже на полет.

Закон змеи, кусающей себя за яйца. Да, детишки. Есть такой маленький ублюдочный закончик, по которому нам приходится жить. Сверхублюдочный закончик – честно говоря. «Если хотите знать мое мнение».

Раз в неделю, ты должен напоминать зрителям о себе – или они забудут, как ты выглядишь, и больше не будет аплодисментов. Что печальнее: если ты не придешь к копам, они придут за тобой. Либо ты нападаешь, либо ты удираешь – так устроен мир. Лучше бы не удирать: мне не нравится. Не люблю играть черными, не люблю бегать в салочки. Понимайте, как хотите: я ненавижу черных.
Раз в неделю – ты раскланиваешься и вертишь попой. Раз в две недели – или раз в месяц, если ты ленивая сонная туша – нужно устраивать фейерверк. Таков контракт с Боженькой. Будь хорошей девочкой, милая Мерлин, не подводи почитателей.

Как правило, ты настолько занят, что не мо-жешь себе позволить тихих ограблений. Ненавижу жмурки больше черных. Сверхурочная работа без сверхурочных – не-спра-вед-ли-вость! О! И ты не можешь себе позволить завязать – ты ведь знаешь об этом, дружок? Ты кончаешь со своим делом, когда оно кончает с тобой. Приятно уже то, что вы оба кончаете.
Если серьезно. Ненавижу быть серьезным больше, чем играть в жмурки с неграми: негры жульничают в жмурках, если играть ночью, то их не видно, когда подсматриваешь. О чем я? Если серьезно. Вздумаешь завязать – взгляни на Джонни. Более затраханного существа я не встречал, и ты, я уверен, тоже.

- Деньги, деньги, деньги… - чистые, аккуратные пальцы Джокера бегают по клавишам. Строчки с черного экрана проецируются на его лицо. Белое на сером. Буквы и цифры. Коды бухгалтерии. Это не похоже на ограбление из приличного боевика, думает Дик.
«Это совсем, совсем не похоже на МЕНЯ», - думает Джокер. Только Джонатан, только он думает: «Наконец-то все выглядит так, как должно выглядеть. Меньше шума, больше дела, никакой суматохи, и четырнадцать миллионов у нас в кармане».
Робин спрашивает:
- Мы обчистим все банкоматы в городе?
- Нет. – Возражает Джек. Он хищно облизывается, хихиканье перерастает в мелодию. – Пятнадцать человек на сундук мертвеца… хи-хи-хи… и бутылка рома. Пееей. – Сладко тянет он, глядя, как Джонатан вливает в отключившегося охранника вторую бутылку джина. – И дьявол тебя доведет до конца. – Шепчет Джокер, и в его неподвижных напряженных глазах отражаются коды. – Е-хо-хо… и бутылка рома.
- Почему нет? – Переспрашивает Дик, когда плечи Джека немного расслабляются, а уголки губ чуть дальше расходятся в стороны.

- Жадность – грех. – Многозначительно поясняет Джокер. Доктор Крейн улыбается.
Он подносит рацию к уху – не слишком близко, чтобы не вздрагивать от помех.
- Харли, милая? Как ты там?
- Четвертый… есть. – Ее голос прерывается от натуги. – Могли бы оставить Робби даме в помощь.
- Не кокетничай. – Одергивает ее Джокер.

- Окей, мистер Джей! – Теперь, она вполне может нестись с мешком в припрыжку.
- А почему такое важное подключение охраняется так плохо? – Дик даже хмурится: все получается слишком просто и ненатурально. Ни перестрелок, ни взрывов, ни представления: ни чего из того, чем славится Джокер. Испытания, к которому Дик готовился, не происходит.
- А ты не доволен? – Огрызается Джек.

- Это социологический центр. У них есть доступ к данным непосредственно с банкоматов, взлом под силу любому начинающему хакеру, и Ридл, в качестве жеста доброй воли, объяснил нам…
- Как достать печеняшки с верхней полки. – Завершил Джей. – Сказал бы ты это сразу в камеру, Скери? Ммм?
- Я выключил ее восемнадцать минут назад. – Отрапортовал доктор Крейн. Выражение сдержанного самодовольства на его лице, оно Дику нравилось. Доктор бывал довольным очень редко, и умел сделать так, чтобы окружающие в минуты его успеха чувствовали себя дерьмом. Робину этот талант казался полезным. Пожалуй, это был самый полезный талант на Земле: пусть тебе завидуют, пусть кусают себя за яйца, преврати стекляшку в сверкающий бриллиант.

- То есть мы не снимаем мой подвиг для потомков? – Всполошился Джокер.
- Не беспокойся и не отвлекайся. – Приструнил его доктор. – На твоем счету и без того не мало подвигов, достойный рыцарь. – Глядя на них, Робин видел людей с прошлым, людей, живших одной жизнью. Он мог бы постараться представить, что снова стоит рядом с родителями. Мама. Она говорит: «Говори за себя: в Сиэтле и Метрополисе ты не упускал ни одной юбки».

И папа отвечает смеясь. «Я всегда любил только тебя». «Да, две женщины за раз никогда не помещались к тебе в постель». Она похлопывала его по животу, но у отца никогда не было брюшка: он был в отличной форме, он был примером для всякого начинающего акробата. Он парировал: «И это при том, что ты не умеешь готовить!». Родительские перепалки никогда не перерастали в скандалы. Они сходились и расходились, порой горячо спорили, но они любили друг друга, и в первую голову – у них была общая жизнь. Мама говорила: это самое важное. Она говорила: «Плевать, что случилось и как вы поцапались, если ты можешь сесть рядом и сказать ему – «А помнишь, что было в девяноста восьмом?».

Вой полицейских сирен. Он кажется таким далеким и фантастичным. Он неизменен – будь ты жертвой, свидетелем или преступником. В ночь, когда Харви Дент – якобы жестоко убитый Харви Дент – «роняет» твою семью на арену, и вместо троих близких у тебя остается три первосортных отбивных… к чему ты все это: полицейские должны назвать тебя жертвой или свидетелем?
- Джей? – Доктор Крейн замирает: прямой, как шест, чувствительный и настороженный. Его голос. Он такой тихий. – Есть что-нибудь, о чем мы не знаем?

Джокер выдергивает провод от клавиатуры и срабатывает сигнализация. Направленная против работников, чтобы предотвратить кражу оборудования. Джокер забирает клавиши с собой: на них его отпечатки. Он проворно сматывает шнур.

- Есть кое-что, о чем мы забыли. – Экран мигает: ошибка. Настоящая, большая ошибка. – Ридлер – хитрожопый, грязный, маленький сукин сын. – Джокер скалится, обнажая грязные верхние зубы. Он похож на рассерженного барсука или суслика. Был бы похож, не будь он Мистером Джеем. И потом: он не в ярости, далеко не в ярости, он просто бесится.
Почти прижимаясь губами к рации, доктор Крейн говорит:
- Харли!
Он говорит:
- Давай деру. Здесь полиция. Встреча на месте.
Мистер Джей не собирается спешить, он не станет давать деру.
Эта вечеринка становится скучной, думает Джек. Ей явно не достает огонька.
- У тебя есть пистолет? – Доктор убирает челку назад, его локоть дергается. Забавно: Дик думает не о том, что вот-вот окажется на бойне или в тюрьме, он наблюдает за своими героями, как будто просматривает допы к ДВД. Бонус: как ведут себя Джокер и Пугало в полной жопе.

- Два. – Джек облизывается и про себя считает ножи. Он считает минуты пути от центрального управления и ближайших «горячих точек». Вальяжно опустив веки, он высчитывает количество недоумков и самоубийц сред полицейских. Вспоминает лицо Ридлера при их встрече, злобный грудной рык – как он не расколол засранца?.. Но он расколол. Тогда Вопросник даже в мыслях не имел доноса. Значит, не спланированная операция. Конечно, нет. Иначе бы пристрелили на входе в здание.
Нет. Не дожидаясь входа в здание.

Не открывая глаз, почти не разжимая губ, Джокер добавляет:
- И не больше двух машин на выходе.
Джонатан проверяет спрей на запястье. Сжимает в кулаке маску.
Он говорит:
- Просто на случай, если их окажется больше. Не давай Харли вставать за плиту.
Джокер бросает Дику пистолет, и Дик ловит его, хотя вот-вот мог бы уронить. Мистер Джей пинком переворачивает стол и плюхается на колени, целится в закрытую дверь. Звук за стеной – как будто капли барабанят по стеклу.

- Куклы-топотушки… - цедит он, глядя на дверь – не моргая, не шевелясь.
Доктор забирается за стенной выступ – благословляет дерьмовых архитекторов. Дик. Ему остается только спрятаться за картотечный шкаф – совсем как в детстве, у него никогда не было нюха на хорошие места.
- Джонни! – Тихо зовет Джокер, не сводя глаз с двери. Она дрожит. Удары, они тоже кажутся ненастоящими. – На случай, если не повезет. Скажи ей, что я ее люблю.
И дверь выносят.
То, что Робин запоминает. То, о чем он расскажет Харли – доброй гостеприимной Харли – когда найдет ее в доках.

Так много людей в черном. Джокер, стреляющий по черным пятнам, точно по мишеням в тире. Джокер, сносящий голову разрывной пулей и пронзительно, нервно хохочущий. Вопящий:
- Дайте мне мишку! Я выиграл!

Доктор Крейн, отцепляющий спрей. Швыряющий баллон вперед. Дик запомнил это, потому что ему пришлось отпинывать баллон дальше, к стене. Джокер прострелил его и зашипел газ. Потом – потом сзади разбили окно, огромное, из мелких кубиков, и Робин подумал, что это нечестно.
Он видел мистера Джея, раненного в плечо. Мистера Джея, вырубившего копа клавиатурой. Блестящее лезвие. И чьи-то пальцы. Они попадали на пол, а один угодил на ботинок. Он видел Джокера, прикрывшегося трупом в черной форме. Джокера с ножом – это было удивительно красиво.

Он видел доктора, поднимающего тяжелый автомат, вынимающего оружие из мертвых рук. Эти люди – они, кажется, встали полукругом, и кто-то прицелился, и Робин подумал, что сейчас произойдет что-то страшное. Он прыгнул вперед – тройной кувырок с переворотом – он сделал это, потому, что обычно люди смотрят, когда кто-то выкидывает что-то подобное. И они смотрели – пару секунд. И он смог влезть в драку прежде, чем его застрелили.

Его ударили ружьем, он не почувствовал боли. Одного противника Робин убрал ударом в корпус. Потом под колени. С ноги. С локтя – под шею. Другие отодвинулись. Доктора кто-то ударил прикладом и вздернул на ноги, и на какое-то время Дик, полицейские – или кем бы они ни были, все они стали просто зрителями.
- Вот это? – Джокер захлопал глазами, руку с ножом он вытянул перед собой, а человек, которым он закрывался, этот человек был, оказывается, еще жив. Он стонал. Робин понял это: ведь стало так тихо. – И зачем мне это нужно? – От такого взгляда становится стыдно: неизбежно, чувствуешь себя дураком. Полицейский, полицейский из группы захвата, так их называют, не успел ответить. Доктор схватился за его автомат и очень ловко ушел вниз, ему под ноги. Когда доктор ударил его сзади, что-то хрустнуло. И начали стрелять – а потом перестали, все и почти мгновенно. Робин не увидел Бэтмена, но знал, что это он. А потом он упал. И уже ничего не видел.

- Пожалуйста… по-пожалуйста…
- Где Джокер? – Это был не человеческий голос. Механический. Он напомнил Дику голос старика, владельца балагана: после операции на горле, он мог говорить только с голосовым аппаратом.
- Я не знаю. – Шепот звучал почти доверительно. Этот голос Робин не узнал: он видел доктора Крейна, сидевшего у стены, прижавшего локти к коленям и закрывавшего руками голову, он видел темную фигуру в плаще, но голоса… они были отдельно. Они были чужие. Он слышал их совсем, совсем не здесь.
Бэтмен вздернул доктора на ноги и швырнул спиной о стену.
- Где Джокер?! – Дик боялся пошевелиться, и ему стало ужасно стыдно, когда он поймал себя на мысли, что боится… боится, что его тоже побьют. Это было так глупо: совсем недавно его могли ранить или пристрелить на смерть, а теперь…

Недавно. Теперь. Он не знал, сколько прошло времени. Было темно, исчезли лучи полицейских прожекторов, а эта сгустки темноты на полу… наверное, это были трупы. Их было гораздо меньше, чем полицейских, с которыми Дик дрался, но трупы есть трупы, верно?..

- Где он? – Рявкнул Бэтмен. Он ударил доктора в живот. Еще раз. Еще раз. А потом еще раз.
- Я не знаю. – Голос Крейна. Он стал гораздо выше и моложе, затравленный, просительный и кроткий. На секунду – только на секунду – Дик подумал, что это справедливо. Это было похоже на удовлетворение. Потом ему стало плохо, но он просто не мог позволить себе сблевать.

Кровь. Она стекала на пол.
- Я не знаю… не знаю… не знаю…
Четче всего, Дик запомнил этот момент. Мистера Джея, на цыпочках. Мистера Джея, с ножом. И совсем рядом.
- Где этот ублюдок? – Рявкнул Бэтмен.
Доктор Крейн. Он лежал на полу и протягивал руки вперед. Как только он шевельнулся, Бэтмен оттянул его голову за волосы и впечатал его лицом в пол. Дику показалось, что доктор всхлипнул.
- Я прямо здесь, Бэтси. – Объявил Мистер Джей, широко и радушно разведя в стороны руки. Робин не видел лица, но он знал, что Джокер улыбался: по настоящему улыбался.
Доктор Крейн – когда Бэтмен обернулся. Он пополз вперед: очень медленно, но упрямо. И Дик подумал: хорошо бы последовать его примеру.

По всем вопросам писать на: chronikigothama@yandex.ru,

а так же в Хроники Готэма VK или в Группу VK - "Хроники Готэма"


    За это сообщение автора поблагодарили (всего 0):


    Сообщение 18 апр 2021, 10:47
Дворецкий
Хранитель
Аватара пользователя

Дворецкий

Сообщений: 6520

Откуда: Готэм

Наград: 6
За написание новых тем (1) За технические работы (1) Vip (1) За частое посещение (1) Почетный пользователь (1) Уважаемый пользователь (1)


Благодарил (а): 89

Поблагодарили: 124

Выдержка: Выделить всё
Примечание: эта запись не продолжение  записи вверху.


Джокер. Несравненный и неподражаемый Джокер. Питер Пен, который научил нас летать и обещал нам далекий остров, обещал нам вечное лето, русалок и море, и пиратов, с которыми можно сражаться, которых можно победить, и Тигровую Лилию, которую можно любить. Он протянул мне руку и сказал – будь моей Венди. Он поднял меня в воздух и на обратной стороне бланка из Аркхема нарисовал карту: у второй звезды налево…
Джокер. Несравненный, неподражаемый Джокер. Беззлобный и бессовестный, безгрешный психопат. Воплощенное приключение – незабываемое, неповторимое, последнее. Мистер Джей – Все Будет Окей. Так его звал Смити Робертсон. Смити с двенадцати лет жил в интернатах для психически нестабильных детей. Для психически нестабильных подростков. В центрах реабилитации. В больницах. Смити умер на полу, в камере предварительного заключение, в Готэмском участке. Живот мертвого Смити взорвался. Смити любил елочные игрушки: белых пластиковых ангелочков в блестках. Он травился больше десяти раз, потому что лез их облизывать: Смити думал, что ангелочки сахарные. Ему нравились снежные дни, римские свечи и звон колокольчиков. У меня осталась его история болезни. Я терпеть не мог таких благостных и скучных пациентов, и зашил трубку ему в брюхо.
Джокер. Мой Питер Пен. Мечта, Судьба, Несбыточное. Я спросил его однажды, чего он боится. Он ответил, что боится смерти. Не боли, не самого процесса, не конца – а того, что он исчезнет непоправимо и окончательно. Он боялся, что о нем забудут, и делал все, чтобы о нем узнали. Чтобы о нем не посмели забыть. Никогда.
Джей. Потерянный ребенок, вечный брошенный мальчик. Он боялся, что за ним не придут, что его не найдут. Он боялся, что люди будут проходить мимо, а он останется один – сегодня, завтра, и до конца своих дней. Если сопоставить мир, который его создал, с образом его матери, можно сказать, что Джей хотел вскрыть ей живот – только чтобы забраться обратно внутрь. Только чтобы стать частью мира – чужой жизни. Чтобы вызвать реакцию. Чтобы вызвать любовь.
Харли чувствовала это – и решилась любить его. Она любила. Потерянного мальчика из Гайт-Парка. А я хотел взлететь, следом за Питером Пенном.

- Лаки-Страйк и яблочную Бабл-Гам. Будьте добры. – Джонатан протягивает продавцу смятую бумажку. Мелкие, стремительные брызги. Бурые следы крови. Бурые полосы под ногтями. До смешного тонкие кровавые кольца: на подушечках пальцев, в отпечатках пальцев. На манжете рубашки: край посерел, а у самой пуговицы – снова кровь. Доктор Крейн протягивает бумажку, зажав ее между средним и указательным пальцами, и пальцы зябко согнуты, они дрожат, дрожит кисть, резко дергается вниз запястье. Продавец забирает деньги: медленно вытягивает бумажку. Тянется за сигаретами. Опускает на прилавок. Тянется за жвачкой. Кладет ее рядом. Он делает это настолько плавно и неторопливо, насколько может. Его плечи напряжены. Его свободная рука лежит на прилавке: так, чтобы доктор видел ее. Этот человек. С покрасневшими, щетинистыми щеками и крупными, уродливыми ладонями. Он носит белый козырек – край посерел, так же, как манжеты Джонатана: белые вещи пачкаются слишком быстро. Этот человек работает в ларьке на Вашингтон-стрит достаточно долго, чтобы запомнить правила. Достаточно долго, чтобы правила переросли в условный рефлекс. Продавец: он двигается и ведет себя так, как будто его грабят. Несмотря на то, что Джонатан дал ему деньги. Несмотря на то, что Джонатан без маски. Несмотря на то, что люди, встающие в пять утра и простаивающие одиннадцать часов за прилавком на открытом воздухе, пропускают новости. Несмотря на то, что Джонатан Крейн никогда никого не грабил.
Продавец подвигает к Джонатану жвачку и пачку сигарет. Прижимает указательным пальцем сдачу – ноготь становится светло-желтым. Подвигает сдачу к Джонатану. Доктор Крейн, ему не обязательно держать в руке баллончик или пистолет. Продавцу не нужно смотреть новости. Продавец стоит за прилавком – в газетном ларьке. В каждой газете, на первой полосе – черно-белый пожар. Там же – фото поменьше. Там же – шрифтом помельче.
Джокер. Пугало. Харли Куин.
Предположительно, замечены. Предположительно, несут ответственность. Предположительно, замешены. Предположительно, будут задержаны.
В девять часов Вашингтон-стрит превращается в настоящую реку, в бурный людской поток. Каждый из этих людей знает Джонатана Крейна в лицо. У каждого есть повод ненавидеть Джонатана Крейна.
Джей назвал бы это популярностью. Вниманием. Результатом. Джонатан считает это неприятностью, но Джонатану плевать: он лучше, чем кто бы то ни было, знает – никто из этих людей не подойдет к нему. Не обвинит его. Не произведет гражданский арест. Не позвонит в полицию. Они все пройдут мимо, все, как один, и событием их жизни на сегодня будет…
«Я видел Пугало. Живого Крейна. На самом деле его видел».
Да, это маленькое приключение, эта памятная встреча. Никто не решится пойти дальше.
Продавец, он не сводит с Джонатана глаз и старается не моргать. Он боится посмотреть в сторону, потому что обычно за это получают пулю. За призыв о помощи: при помощи жеста. За это расстреливают – с вероятностью пятьдесят на пятьдесят.
Продавец спрашивает:
- Что-нибудь еще? – Джонатан не отвечает, и продавец добавляет. – Сэр. – Он только хочет сберечь свою жизнь: в этом нет ничего предосудительного, ничего дурного. Если бы так зверски не болела голова, Джонатан постарался бы успокоить его.
Газетные заголовки. «Псих или психолог?».
Газетные заголовки. «Живым или мертвым».
Газетные заголовки. «Хозяева Готэма».
И еще один газетный заголовок. «Гарантирую». Это слово Джонатану нравится, на нем отдыхает глаз: не потому, что Джонатана Крейна можно успокоить видимостью стабильности. А потому что рядом со своим именем и с именем Джея он никогда прежде этого слова не видел.
- Сэр? - На всякий случай, Джонатан надевает очки. Берет газету и подносит ее ближе к глазам.
- Сэр? – «В рамках предвыборной компании, Освальд Коблпот назвал своей первостепенной задачей поимку и устранение Джокера… стр.4».
Доктор Крейн. Он убирает сигареты с жвачкой в карман, оставляет сдачу на прилавке. Махнув продавцу, он спускается вниз по улице, в Альфа-Бет, и дальше – на четырнадцатую улицу, на Корки-Роуд и в Тухлый Переулок. Он огибает Нотингем-Сквер и Моррисет. С задней двери, заходит на склад, заходит в лавку. Все это время, на ходу – доктор Крейн читает. Как будто ему снова четырнадцать, и в руках у него – Стивен Кинг. «Ярость». Нет. «Кэрри».

- Кто назовет мне определение сублимации? Отлично. А теперь это и многое другое вписывайте в бланки, лежащие перед вами. Да, они для вас. Надежды на другую группу не оправдались, жизнь печальна. Две минуты, время пошло! К вопросу о вашем страхе перед экзаменами: он вполне рационален, у него гораздо более глубокие корни. В каждом из вас живет страх крушения устроенной жизни. Провалите экзамен, провалите пересдачу, вылетите из университета, не получите работу, общество вырвет из вас по солидному куску мяса, и в конце концов вы окажетесь на северной окраине, под мостом, между трех громил, мечтающих изнасиловать вас пивной бутылкой. И это вполне реально. Две минуты! Сдаем. Я учился в колледже и помню все ваши мелкие хитрости. Если работа задерживается на руках – ее не засчитываю. Вот так… так… отдышались? Смотрим на схему. Фрейд делил энергию надвое – об этом все знают. Где-то здесь, посередине – страх. Да?
- Страх – не негативная эмоция?
- Вопрос не в знаке, а в мере деструкции. Страх не деструктивен: он вытекает из инстинкта самосохранения.
- Сублимация про… проходит?..
- Д-да. Здесь возможна сублимация. Под влиянием страха вы, к примеру, сдаете сессию. Человек боится смерти. Боится, что умрет безвестным и жалким, ничего по себе не оставив. Страх придает ему силы. Под влиянием страха совершаются открытия, принимаются радикальные решения. Под влиянием страха проявляются не достаточно развитые способности и подавленные желания. И не только. Страх способен вызвать любовь. Приятие. Возбуждение. Кто усвоил то, что сейчас сказал? Да. Да. Вижу… вижу. Примеры!
- Браки в феодальном обществе.
- Смело бери до середины двадцатого века. Еще?
- Тоталитарные режимы.
- Еще.
- Стокгольмский синдром.
- Отлично! Похоже, мне досталась пара умных студентов. Удивительный факт.


- Джей! – Дверь открылась и потянуло холодом. Дверь закрылась, и лучше бы оставалась открытой: не было бы этого мерзкого звука.
Робин спал, натянув одеяло на голову и оставив голыми ноги. Левая штанина задралась. Крепкие, бледные, волосатые икры – это выглядит отвратительно.
Харли сортировала боеприпасы. Составляла опись. Харли нравилось держать вещи в порядке, стремление к порядку неистребимо, хотя у каждого проявляется по-своему.
Барби возилась с картонной коробкой: либо ей понадобилось обезболивающее, либо Харли вытащила все старье, какое было, и устроила весеннюю уборку.
- Джей, это интересно! – Джонатан расстегнул воротник пальто, его рука на черной ткани казалась изумительно белой.
На экране, Бэйби Фаерфлай сказала:
- Для очкарика, ты очень глупенький. – Бэйби, в ее коротеньких штанишках, с ее открытой грудью и распушенными волосами барби. Она надела тяжелые квадратные очки и отклонилась назад. – Это очень хорошо. – Она погладила писателя по колену. Настоящая Барби вытащила из коробки пыльный футляр от диска, с треснувшей крышкой.
Она спросила:
- «Прогулка с Кэрри»? – Джей обернулся. Трогательный и заспанный. Он смотрел на Джонатана снизу вверх, и Джонатан показал ему жвачку. Кинул жвачку. Джокер поймал.
Барби спросила:
- Это что еще за хрень? – Подростков не беспокоит атомная война или крах экономики. Их волнует твой музыкальный вкус. И не дай тебе Господи с ними заспорить.
Следом за жвачкой, доктор Крейн кинул Джею газету, свернутую в трубочку. Газета развернулась и шлепнулась на пол. Джокер, грустный и одинокий, Джокер, воплощенный укор. Он перевел взгляд на газету. На Крейна. На Бэйби. На Крейна.
- Открой четвертую. – Джонатан не отступил. – Тебе понравится. – Джокер потянулся, почти так же медленно, как испуганный продавец. Взялся за уголок страницы двумя пальцами. Перевернул первую. Вторую.
- Сжалься над грустным клоуном? – Попросил Джей.
- Читай. – Скомандовал Крейн. Он сел рядом с Харли и слопал две таблетки викадина. Если пьешь викадин, не чувствуя боли: чувствуешь на коже солнечный свет. Если пить викадин по назначению, ощущение, как будто замерзшие руки подставляешь под горячую воду.
Барби вставила диск в магнитофон.
Бэйби Фаерфлайм выругалась. Джокер больше не смотрел на Бэйби Фаерфлай.
Джонатан распечатал пачку.
- Голова еще болит, док? – Заботливо спросила Барби. Харли накрыла его ладонь своей. Она попросила:
- Пожалуйста, Джонни. – Она склонила голову на бок, и светлый хвостик дернулся. Она попросила. – Прошу тебя, потерпи. – И он оставил сигарету в пачке.
- Конечно.
- Дерьмо. Дерьмо. – По двум тактам, американский подросток определяет качество. Музыканту остается публично покаяться и торжественно покончить с собой. Патрик Вульф. Эллис Купер. Роберт Зомби. – Дерьмо. Конченное дерьмо. – «Tiger Lilies». «Hoosiers». «Mindless Self Indulgence». Джонатан предлагает Харви сигарету. Джонатан вскидывает руку с зажигалкой.
- Полегче! – Это совсем не плохая музыка. Отличная музыка. Только начав обосновывать свою позицию, Джонатан понимает: это его музыка. Запись трехгодичной давности, она называется «Прогулка с Кэрри» потому, что Джей хотел название, и ему эта шутка показалась смешной. «Прогулка с Кэрри». «Прогулка Скери». Тогда Джей еще помнил, что «Кэрри» Стивена Кинга Джонатану нравится, и нравится по-настоящему сильно. Они говорили о Кэрри, и о ведре свиной крови, и о школьных проделках, и о том, что – нет, Джонатан не хотел убивать этого мальчика, но мальчик нашел права в пакете с лапшой и не смог справиться с управлением. Они говорили о том, что – нет, Джей не думал, что для его отца Первое Апреля – праздник, но продолжал шутить, каждый год, продолжал менять пасту на крем для обуви, продолжал сыпать соль в сахарницу и муку в солонку. И каждый раз папочка вышибал из него дух. Просто для порядка. Просто для порядка: Джей делал это, чтобы отец бил его по поводу, чтобы придать действию немного здравого смысла.
Джей отложил газету. Крутанулся на заду, повернулся к Джонатану.
- Очень-очень интересно, Скери. Очень-очень, сладкий. – Джокер хлопнул ладонями по полу и вскочил на ноги: он подался вперед, он почти тут же пригнулся, для Джокера резкая смена положения была равносильна падению с Уэйн-Бридж. «Однажды, папочка взял в руки кочергу и решил проверить: кто прочнее – она или я».
Он подергал Дика за голую ногу. Подергал снова, хотя Дик уже заворочался. И подергал еще раз, потому что Джею нравился этот процесс.
- Вперед, нас ждут веселые приключения! – Крикнул он.
- Куда мы идем, Мистер Джей? – Полюбопытствовала Харли, усердно и с любовью протирая женским шейным платком 357 Магнум. Платок пах «Последней Эскадой» и тональным кремом. Пистолет пах так, как положено пахнуть хорошему пистолету: цельным опасным запахом.
- Мы идем надирать задницы, Харли. – Учтиво сообщил Мистер Джей и подал ей руку. Харли поднялась, но его пальцев не выпустила. Она до неправдоподобия любила его.
На экране, Бэйби Файерфлай танцевала. Джей смотрел на нее, чуть приоткрыв рот. Раньше, они не раз и не два говорили о феномене Бэйби Файерфлай и Шерри Мун. Раньше. Когда они еще говорили.
- Она бесподобна. – Признала Харли.
- Она чудесна. – Согласился Джонатан.
- Она богиня. – Благоговейно прошептал Джокер и захихикал.
- А кто это? – Спросил Робин удивительно высоким заспанным голосом.
- Я могу так же. – Подала голос Барби.
- Можешь? – Джей воинственно и хитро сузил глаза. Доктор Крейн выжидательно наклонил голову к плечу, а Харли состроила недоверчивою мину. Барби кивнула. – Тогда танцуй. – Скомандовал Мистер Джей.
И эта славная девочка щелкнула кнопкой на магнитофоне. С чужим диском, который она назвала дерьмом. Эта девочка подпрыгнула и начала танцевать. И у нее неплохо получалось, но нет – она не была Бэйби Фаерфлай.

- Весеннее обострение – прекраснейший период в жизни психиатра. Вы не успеваете поесть, не можете поспать. Вас таскают по больнице сутки напролет, вокруг – маньяки, кататоники, шизофреники, психопаты… они не хотят помочь вам. Они пытаются вас убить. Блюют вам на халат, прячут таблетки, бойкотируют терапию, пишут жалобы, вскрывают вены. А когда вы все-таки засыпаете – часа на два – вам звонит комиссар, или штатный защитник, вы едете в суд, ставите диагноз, высказываете квалифицированное мнение, принимаете нового пациента, а потом молоденькая прокурорша висит у вас на одном ухе, ее начальник – на другом, и Бэтмен – не прочем прилежащем.
- Какая все-таки у нас насыщенная, результативная работа.
- Да. Я тоже не желаю, что выбрал ее.

Эта девушка. Они звали ее Барби, и выглядело так, будто они знали ее. Эта девушка. Корабль, выплывший из темноты. Дику было семь лет, и он видел женщину, в серебряном сверкающем костюме. Она была гимнасткой, она выплыла из тумана и дыма к публике – словно Летучий Голландец. Недостижимая и величественная.
Барби была удивительно похожа на нее. Она заговорила с Мистером Джеем. С мисс Харли. С доктором Крейном. Если бы Иисус Христос спустился к ней с небес, она бы тоже, разумеется, заговорила с ним.
Барби. Она вела себя так, как будто давно знала их – героев Дика. Не знала о них – а знала их. Как будто уже успела прикоснуться к ним. Была причастна. На ее лице был грим, на ней был маскарадный костюм, и Робин почувствовал ревность, раздражение, недовольство – это были его герои, его злодеи, его кусок Летучего Голландца. Она нарушала его права, лезла в его миску. Его эксклюзивность, его исключительность, фантастичность его истории – она послала все это к черту. Но он забыл и о ревности, и о злости. Барбара. Когда она начала танцевать, он понял, что любил ее еще до того, как появился на свет. До того, как она появилась на свет - хотя и казалось, что Барби была всегда, была везде, была со всеми.
Как она танцевала. Этот мир жил под ее музыку. Этот мир жил – только пока музыка играла, а Барбара двигалась.
Шок. Эйфория. Восторг. Ни одного подходящего слова, ни одного схожего воспоминания – для сравнения. Ни на одной сцене мира, ни в одном фильме, ни в одной фантазии. За дверью лавочки, не было ничего в том же духе – в духе Барби.
Это была не просто девушка. Не просто много красивых частей тела. Руки-ноги, грудь и зад. Это было настоящее божество, оно было отлито из весеннего солнца и утреннего света. Оно было изумительно. Прекрасно. И Робин не сводил с нее глаз.
- Не плохо. – Заключил доктор Крейн, когда песня кончилась и Барби выключила магнитофон. Джокер дал партнеру подзатыльник. А Дик убил бы Крейна на месте за такие слова, если бы мог.
- Бэйби. – Торжественно объявил Мистер Джей. Бэйби. Как эта нелепая шлюшка на экране. Но Барбара не имела с ней ничего общего, Барбара могла ходить по воде и летать по воздуху, Дик был уверен в том, что могла. Барбара. Она из серебра и платины, а не из пластика и латекса.
Мистер Джей потрепал ее по щеке – он часто так делал, он делал так со многими. Чтобы снизить градус, чтобы показать, что он Джокер и ему можно то, что не прощается другим. Но в этот раз – Дик жутко завидовал ему. И хотел быть им, вдвое сильнее, чем раньше. Быть Джокером означало не только быть свободным. Сильным. Опасным. Убийственным. Быть Джокером. Это стало чем-то вроде пропуска или флайера: он мог прикоснуться к Барбаре, мог потрогать ее, так, как хотел, тогда, когда хотел.
- А как же я, пудинг? – Харли отставила ногу и уперла руки в бока. У нее были неплохие ноги. У нее была приличная талия. Но при чем здесь была она?
- Зачем тебе быть Бэйби, Пух? – Спросил Джокер. – Ты уже Харли Куин. – И она растаяла, она прижала руки к груди и захлопала ресницами. Харли. Она была очень милой, да. Но все и сразу поняли: он просто утешал ее. Разумеется, всего лишь утешал.
Он снова повернулся к Барби. Отвел волосы с ее лица, с ее щеки. Он сказал ей:
- Ты найдешь мне Эдди Вопроса. В ближайшие два часа.
Она улыбнулась. Барбара прижала его ладонь к своей коже – сияющей и гладкой, белой даже без грима.
- Что-то вроде финального испытания?
И этот засранец. Великий Джокер – настоящий засранец. Он покачал головой и ухмыльнулся.
- Нет, кукла. Не финальное. Не обольщайся. – Он шлепнул ее по бедру и отошел. И Барбара показала ему язык, но в этом все равно не было ничего хорошего. Даже Джокер. Даже Джокер не должен был так поступать с ней.
- С кого мы начнем? – Спросил доктор Крейн. Он убрал очки в нагрудный карман и пригладил волосы. Деловитый аккуратный сукин сын.
- Пусть думают, что мы глупенькие, Джонни. Глупые-глупые. Я хочу оттянуться: будем есть змеюку с хвоста.
- К голове может пропасть аппетит. – Заметил доктор.
- Я – понятие растяжимое. Харли! Проводи Барби до компьютера – ей нужно влезть в папочкины файлы. – Папочкины? А причем здесь ее отец?
- Барбара. – Позвал доктор. Она улыбалась, но Робину показалось, что девушка в отчаянье. Что ее улыбка – ничего, кроме оскала, кроме ровных зубов. Но она только сделала оскал еще шире. – И посмотри, открыто ли мое дело.
- Хотите сказать, «горит» ли розыск?
- Где-то в этом направлении я и мыслил. – Подтвердил доктор Крейн. И Барбара ушла, а Харли пошла вместе с ней.

Женское тело – основной предмет купли-продажи. Не только на Кубе. В современном мире – вообще. Это данность, и нам приходится с ней жить, нам приходится ее терпеть. Меня выставили из университета за фашистские замашки, меня считают воплощением американского кошмара, меня склоняют на все голоса и скоро внесут в учебники: в главу «Как делать не надо». И все-таки я скажу это, потому что, признаться честно, мне плевать, что обо мне говорят – хотя я шел к этому настроению слишком долго.
Итак. Мой взгляд на евгенику. Современный идеал женского тела – леденец. С каждым годом, слюней на него пускают все больше, обсасывают все активнее, и становится он все тоньше. Планета перенаселена, и женщина, в своем апогее, - уже не мать и даже не любовница. Женщина теряет основные характерные признаки своего пола. Ей не положено иметь бедра, не положено иметь грудь, и все большую популярность приобретает анальный секс. Распространение бисексуальности – не признак свободы нравов. Просто различия становятся все менее значительными. В Средние Века ценилась талия, в Эпоху Возрождения – гармоничные пышные формы. В Эпоху Просвещения – усредненный, разумный образец. В девятнадцатом веке, перед всплеском эмансипации, вошли в моду крайне узкие плечи, слабые руки и тонкие запястья, лебединые шейки и прочая дрянь.
Просто для примера: в Китае с детства ножки девушек из благополучных семей заматывали так, чтобы стопы не увеличивались в размере. На маленькие ножки был спрос. А женщина становилась абсолютно беспомощной и не могла ходить без боли.
Прекрасные дамы, во славу которых совершали подвиги доблестные рыцари, извлекали хирургическим путем нижние пары ребер, чтобы приблизиться к идеалу.
С талией в двенадцать дюймов здорового ребенка выносить и родить невозможно. Мы уверено движемся к средневековому идеалу – к двенадцати дюймам. И задница нужна того же размера. Эти инопланетянки до потери сознания борются за мужское внимание, и, в конце концов, выходят замуж. Рожают детей. Каждое новое поколение – тупее предыдущего.
Просто для примера: матери гениев Эпохи Возрождения не были красивыми женщинами. Ничего общего с двенадцатью дюймами. Зато они донашивали плод до девяти месяцев, легко переносили роди и могли кормить грудью.
К чему я веду: леденец дососут до палочки, и либо мир одумается, либо загнется. Каждое новое поколение тупее предыдущего. IQ каждого нового президента США – все ниже. Каждая малолетняя потаскушка норовит сравнять с землей соперницу постарше. Конкуренция высока, как никогда. Обе стороны идут на жертвы. Обе стороны состоят из потенциальных матерей, создательниц непроходимо тупого будущего.
Джокер. В леденцах из мятной карамели нет ни намека на тепло, и они тянутся к нему, они тают рядом с огнем, в него падают сладкие тягучие капли. И я не выношу малолетних кретинок, которые пытаются отпихнуть Харли. Стараются быть более красивыми или наглыми. Надеются стать более желанными.
Просто для примера: Харли пережила восемь зачисток, шесть тяжелых пулевых ранений, множество тяжелых травм и три сотрясения мозга. Харли прикрывала спину Джокера, даже когда земля трескалась у нее под ногами, а мир вокруг догорал, и я не раз терял сознание, но видел ее – и знал, что пока Джей жив и Джею нужна ее помощь, Харли останется там и сделает все в лучшем виде. Ни одна другая женщина не справилась бы с тем, с чем справилась Харли. Ни одна другая женщина не смогла бы сделать тот же выбор: осознанный, настоящий выбор. Харли – это не подпорка, это бетонный фундамент, на котором стоит Джокер. Харли – дом, в который мы возвращаемся, мать, которая любит нас такими, какие мы есть, сестра и друг. Моя сестра и мой друг. И нам обоим, мне и Джею, всегда слегка неловко говорить об этом, но Харли… мы не влюблены в нее, мы просто одна семья. Мы любим ее настолько сильно, что… «два самых подробных Готэмских разговорника» не знают, как выразить это словами.
И разумеется, Джей всегда будет рядом с ней, как она – рядом с ним. Такая трогательная история. Я действительно готов заплакать.
Даже если в нее плеснут кислотой или ее порежут, если ей отобьют и ампутируют грудь, если она обгорит, а ее руки окончательно испортятся от тренировок – она не станет хуже, ни на чуть, в его глазах. Это вам не кукла барби. Ее не выбросишь на помойку.

Джонатан целовал его – горячо и мокро. Целовал его жадно. Здесь подошло бы слово «пылко», но Джонатан терпеть не мог это слово.
Хлюпающие, чмокающее звуки. Джонатан терся своим телом о тело Джокера, ощупывал его бедра.
- Оу-оу-оу, сокровище! – Джей улыбался – но он отодвинулся.
Они стояли в переулке, над крышками тяжелый люков и мусорными баками поднимался пар, а кирпичная стена от холода как будто стала липкой.
- Я хочу тебя. – Прошептал Джонатан, держась за воротник чужого пиджака.
- Когда ты в своем уме, - объяви Джокер, - ты нравишься мне еще больше. – Джонатан порезался о молнию на его ширинке: действительно, порезался. А когда взял в рот его член. Он чувствовал себя астматиком у ингалятора.

…настоятельно рекомендуют составить список сексуальных партнеров. Составить список сексуальных… попробуйте произнести это быстро, несколько раз подряд. Это даже не похоже на шутку. Если я буду составлять список своих контактов, он получится длиннее, чем у Санта-Клауса под Рождество. Его можно будет читать, как Библию или как «Иосифа и его братьев». Длинная нудная эпопея.
№71 – Гарри Зас.
№34 – Генри Дюкард.

Он захлебывался и давился, но продолжал двигаться, а Джокер сжал в кулак волосы у него на затылке, и это было больно, и Джонатан слышал скрип кожаной перчатки, слышал сиплое неровное дыхание Джокера, тяжелое, больное и упрямое дыхание, слышал, как метрах в ста проезжали машины. Как открывались и закрывались окна. Двери. Слышал шаги на лестницах, и осторожную вкрадчивую поступь зеваки – прямо в переулке.
№215 – Джокер.
№84 – Бэтмен.
№206 – Сэл Маррони.
Джонатан крепко зажмуривал глаза. Он просунул ладони Джокеру в карманы и держался за его задницу, ткань казалась такой тонкой. Шелковая. Теплая. Скользкая. В карманах были бисквитные крошки, и складной нож, и обертки от карамелек.

Сверхзадача – любить Джонатана. Любить Джонатана. Любить Джонатана. Что бы он не делал, каким бы он ни был. Не оставлять его наедине с безумием. Защищать его от него самого. Бороться за него.
Любить Джонатана. Любить Джонатана. Любить Джонатана. И не думать о людях, которых он убил. Не думать о жизнях, которые он сломал. Не думать о том, что он натворил. Не наказывать его, стараться обойтись без боли. Любить его, до конца, без ограничений и оговорок. Искать его. Находить. Запирать. Успокаивать. И любить его, и позволить ему ненавидеть тебя за это – только за то, что ты хочешь ему добра. Ты единственный в этом мире, кто хочет ему добра. Это твой главный подвиг. Твой крест. Ты должен вылечить сумасшедшего. Ты должен изменить злодея. Ты должен доказать, что это возможно. И любить его. Любить его. Любить его.

Это помогает лучше маски. Лучше любого лекарства. Три таблетки викадина. Морфин в позвоночник. Крики твоих пациентов. Стеклянные стены. Все это – сублимация. Только попытка прикоснуться к реальности, слабое подобие жизни. В такие минуты. Колени болят, на асфальте мелкая каменная крошка, брюки промокли, ноги мерзнут, ладони сводит, и это… твой подбородок, твой рот, твое горло, твой воротник. Ты пачкаешься.

Я был ребенком и видел дерево. Такое большоооооое, большое дерево. Выпал – снег. Снежный день, смех и радость, и мокрые рукавички! А на дереве были зеленые листья. Зеленые листья – в снегу. Целый ворох зеленых листьев.

Когда ты делаешь это в первый раз. Кажется, что твое тело, твои мысли, твои желания – все это принадлежит кому-то другому. Как будто тебе отдали тебя самого во временное пользование. На хранение. Как будто в любую минуту этот кто-то – твой хозяин, правообладатель, - может прийти и проверить, насколько хорошо ты справляешься со своей функцией.
Нужно сделать это по крайней мере раз двести, чтобы понять: ты не принадлежишь никому.

Джонни. Он тоже видел это дерево. Единственный, кто увидел его и запомнил – кроме меня. Теперь, мы растим это дерево вместе. У себя в головах.

Когда они молчат – плохо. Когда говорят – еще хуже. Если кто-нибудь из них скажет «Хороший мальчик» - непроизвольно – ты рискуешь откусить ему член.

Даже если бы я считал Джонни шлюхой. Хорошее отношение к шлюхам – черта джентльмена, хи-хиииии.

Жители Готэма обожают придумывать принцев себе на голову. Брюс Уэйн. Сэл Маррони. Бокси Беннет. Но Джокер никогда не был принцем, нет, - он всегда был королем.

Джокер. Он не говорит: «Хороший мальчик». Никогда – в подобных случаях. Он толкается назад, ударяется затылком о стену. Это – его способ почувствовать себя лучше. Немного острых ощущений, немного резкой боли, и мир обретает четкие контуры, к нему возвращаются краски, и цвет перестает перетекать из черного в фиолетовый, из фиолетового – в красный, из красного – в белый.
Джокер бормочет – запрокинув голову, ослабив хватку, едва шевеля губами.
- Пойдем со мной на выпускной.
- Я прокачу тебя до луны.
- Полегче, детка. Ты высосешь из меня душу.

Игра перестает быть интересной, когда вы оба знаете, что это игра. Неожиданные повороты исключаются. Смена ролей и планов – тем более. В конечном итоге, остается только пара заученных фраз из текстового порно и пара отрепетированных сцен, пара поз-фаворитов. Это не для меня. Я не выношу полутона унижения, игры в ненависть и кожаные ошейники. Помимо того, что это глупо: это хуже и непригляднее реальности. Все эти люди. «Ты можешь остановить меня – но я хочу тебя ударить». «Это просто игра – но я все равно хочу кончить тебе в лицо». «Мы врем, мы не всерьез – но меня заводит, когда ты ломаешься». Это мерзко. Это пошло. Это грязно и сверхъестественно лицемерно. Если меня бьют – пусть это будет по-настоящему. Без оправданий и расписанных правил. «Ты можешь отвести руку на двенадцать дюймов – не дальше. Можешь пустить мне кровь – но не ломать мне нос. Можешь заставить меня рыдать – но не оставляй синяков». Господи Боже, кто это придумал? Если у человека, который хочет меня сломать, от этого встанет – пусть он чувствует себя виноватым. Пусть разбирается с ситуацией сам. Никаких оговоренных финалов. Никаких масок. Положение дел должно меняться постоянно, в каждом слове – если тебе приходится разговаривать – должен быть смысл. Настоящий огонь может обжечь. Настоящий удар должен оставлять следы. Настоящая боль должна длиться долго. Настоящая смерть необратима.
Настоящий оргазм – настоящий только тогда, как он в логике действия. В мире резиновых кукол и запланированного на выходные семейного БДСМ, я хочу оставаться куском теплого свежего мяса. У меня нет спасительного слова. У меня нет готового сценария. Если вы делаете это со мной, если заставляете меня кричать – вы приносите настоящий вред, вы омерзительны, и я хочу, чтобы вы знали об этом. Если однажды вы убьете меня, вам придется за это ответить.

Горло просто-напросто обожгло. Джонатан упал на асфальт, Джек сполз по стенке и сел рядом. Начать дышать. Потом – начать думать о чем-нибудь кроме того, чтобы дышать. Вернуться в свое тело. Вернуться на свое место. Затащить обратно, внутрь, свои мысли. Вспомнить, как передвигать ноги, и куда нужно идти. Вспомнить, какое число или время года. Который час. Что предстоит сделать до вечера. И кто находится рядом с тобой.
В такие минуты Джонатан понимал – понимал отлично – куда смываются воспоминания Джокера. Собственно, ради таких минут и стоило разыгрывать весь спектакль.
Джокер. №215. Джокер. Всегда номер один.
Джонатан протянул ему свой носовой платок. Руки не сразу встретились, Джек платок не сразу поймал. Он засмеялся, его смех рикошетил от кирпичных стен, бился, носился по переулку, и Джонатан рассмеялся в ответ – невесомо, бесшумно.
Джей медленно встал. Выпрямился. Подал ему руку. Брюки свалились с его бедер, съехали до колен, и Джокер захохотал снова. Доктор сел на корточки. Взялся за его ремень. Поднялся – и подтянул брюки вверх. Стал застегивать.
У доктора была безобразно хитрая и довольная рожа, и Джек поцеловал его в переносицу. Джонатан повел плечами и мирно, невнятно огрызнулся. Джек помог ему отряхнуться – и шлепнул по тощей заднице. Джонатан утер рот рукавом рубашки и спрятал его под рукав пиджака, натянул до середины ладони. Джонни. Ему несказанно шло: в смысле, вид, как будто его только что трахнули.
- Откуда у тебя песенка? – Спросил Джей. – В смысле: я думал, ярмарка психозов – это не для Вас, Ваше Высочество. – Они шли по улице. Обнявшись. Со стороны это выглядело так, будто один взял другого в заложники. Или как будто один из партнеров ранен. Или как будто это злая шутка. Сколько объяснений можно придумать для непонятного поступка, чтобы избежать столкновения с правдой? Несколько сотен? Несколько тысяч?
- О чем ты? – Джонатан смотрел на него снизу вверх. Может быть, по привычке. Джонатан не мог вспомнить мужчины, на которого смотрел бы сверху вниз: хотя ему хотелось бы попробовать.
- Crazy. Голосочек мерзкий, но Барби здооооорррово вертела под нее попой.
- Это не мое.
- Непременно.
- Действительно. Она осталась в кабинете от прошлого главы отделения. А я сохранил этот момент позора.
- Сэмми Аркхем? Слушал Crazy? На проигрыватели? По настоящему? Уууууууу… да старый хрен сбрендил! – Первая волна на вокзале схлынула, время второй еще не наступило. Джонатан выстрелил в автомат с газировкой, Джек от души двинул в стекло, и бутылки посыпались на платформу. Джонатан полоскал рот на ходу Кока-Колой. Он выплюнул ее вниз, на рельсы.
- Прости, я… - Он провел ладонью под горлом. – И дело не в том, что…
- Ясно, все Ок. – Даже два самых «Подробных Готэмских Разговорника» не находят нужных слов, чтобы говорить на подобные темы. «Ты не вызываешь у меня отвращения, но если я сейчас не сделаю этого, ощущения будут отвратительные, и запах изо рта – не лучше». «Я знаю, что не вызываю у тебя отвращения, и знаю, что было не слишком вежливо кончать тебе в рот, так что – давай, действуй. Я правда не собираюсь резать тебя на полосы!».
Джокер спрыгнул на рельсы, протянул к Джонатану руки и подхватил его, чуть ниже талии. Они открыли дверь – для обходчика путей. Пригнувшись, сунулись внутрь. Абсолютная темнота, абсолютная тишина, спертый затхлый воздух и полная дезориентация в пространстве. Джонатан щелкнул зажигалкой, язычок пламени возник у самого его лица – недоверчивого и недовольного. А когда в этой тухлой темноте, в сплошной тишине заиграла мелодия из «Улицы Сезам» и Джек поднес трубку к уху, выражение лица доктора сменилось на «Я работаю со сраными пнями». Ну, это его выражение. Вы наверняка знаете, о чем идет речь, если имели дела с Джонатаном Крейном. Эта скорбная мина. Джек успел полюбить ее.
- Слуууууушаю тебя, кто бы ты ни был. – Пропел Джей.
- Пудинг! Мы знаем, как подобраться к Пингвину. Командуй «На старт».
- А что с Вопросом? – Джонатан захлопнул зажигалку. Все, что он видел: белый лоскут щеки Джокера, освещенный дисплеем. И доктор подумал: он не хотел бы видеть ничего другого. Так долго, как будет возможно.
- Мне кажется, ты сам знаешь, пудинг. Мне кажется, ты не любишь, когда тебя рассказывают о том, что ты знаешь сам.
- Домашнюю роботу нужно проверять, Харли, милая. Что мы поставим девочке?
- «Эдвард Нигма. Бар Сан-Тьяго, заброшенная станция №15, приют Камфольт-Свайтс. Доки». Назовите оценку, Мистер Джей.
- Поставь ей пять с минусом и дай от меня конфетку.
- Ок, босс.
- И Харли. – Джек понизил голос. Харли затаила дыхание. Что же он скажет ей, что же он может ей сказать? А! Вот оно. Он скажет: - «На старт».

- Я тот, кто подарки приносит, пока вы спите. Я тот, кто шлепает вас, когда вы шалите. Скажите, детки, вот что: где ваш папа?
- Передо мной! – Да, да, да, да, да! Это легкая загадка. Давай еще одну. Давай еще одну! Наклеить его кожу себе на лицо. Наклеить свое фото на его место.
Ну, Брюси! Не шали! Ты выжил у Джокера на жаровне только затем, чтобы дождаться меня! И я иду к тебе. Я иду к тебе, Брюси! Ты чувствуешь, ты чувствуешь это, милый? Конечно, ты чувствуешь. Поддай еще! Живи на полную катушку! Кто стучится к тебе в двери, отгадай загадку? Кто стоит перед тобой? Кто ждет тебя за каждым углом? Кто это – тень твоей тени? Давай! Давай, Брюси! Скажи, Брюси! Мальчик так хорош, он попал в первый раунд – дайте ему приз! Да…
- Держишь дверь открытой, умник? – Эдвард свалился со стула. Ударился коленом о столешницу. Кто самый храбрый храбрец в Готэме? Эдвард Нигма? Неправильный ответ. Да, может быть, это совсем не правильный ответ, может быть, он не годится, но вопрос в том – вопрос в том, вопрос в том, - как ответить на другой вопрос – другой вопрос, опять вопрос! Как ответить на другой вопрос. Сколько мертвецов в Готэме? Сколько мертвецов появляется в Готэме каждый день? Сколько мертвецов в день делает Джокер, вышедший из пункта А в пункт Б и – вот оно! – будет ли в их числе Эдвард Нигма?
- Пиратская копия? – Крейн. Детки, что может быть хуже Джокера, заглянувшего в гости? Что может быть хуже шизонутого массового убийцы, который приходит в твой угол, шмякается на твой стул и ест твою китайскую лапшу, а на закуску может слопать твое сердце? Что может быть хуже, ребятки? Только Крейн, пришедший следом за ним. Стервятник.
- Ннннеееет, я ловлю частоту восьмого канала. – Возразил Эдвард. Он поднялся и отряхивал крошки с халата.
Крейн. Человек, от которого пахнет трупами. Маленький предатель. Человеку с мозгами нечего делать рядом с Джокером. Приличному ученому нечего делать рядом с Джокером. Ни под каким видом.
Он идет вдоль столов и полок. Трогает своими липкими лапками макеты. Чертежи загадок. Трогает столешницу, и разработки, и карандаши, и фольгу от шоколадок. И конечно, он лапает фотографию Уэйна!
- Эй! – Эдвард подскочил к доктору и схватил его за запястья. – Мама не говорила тебе, что плохо трогать чужие вещи? – Эти колесики. Они так здорово крутятся, на кресле так весело кататься. И их всегда слышно. А Джокера, закатившегося за спину, лучше не слышать. Пот течет с лица ручьем, и лучше бы умереть сразу, не пугаясь и дрыгаясь. Аааааа… что может изгадить ваш день, и ваш год, и всю вашу жизнь? Джокер! Кто испугает вас так, что намочите брюки? Джокер!
- Постарайся быть немного… повежливее. – Кто произносит угрозы только с набитым ртом? Джокер! Кто заставит тебя дрожать? Джокер! – Ты ведь знаешь о вежливости все, верно?
- Это вопрос? – Уточняет Крейн. Они ржут. Свиньи. Разве свиньи ржут? Это вопрос. Вот это – вопрос!
- А удобная штука, правда? – Крейн смотрит на экран. Смотрит на Это. Смотрит на его работу, и на лице у Крейна написано, что он может лучше, хотя он ни черта не смыслит в кибернетике, псих несчастный!
Псих счастливый и псих несчастный. Кого страшнее встретить в темном переулке?
- Не знаю, Джонни. – Джокер вертится. На его стуле. И есть его еду. Эдвард хочет сказать: «Я туда плюнул», эдак едко и мстительно, но даже подумать о таком ему страшно. А если Джокер узнает? А если Джокер услышал?.. Аааа… - Не знаю. А зачем она?
- По-моему, это датчик слежения, Джей.
- Это контроллер. - Волосы падают на лицо, пряди влажные и тяжелые, а дышать все трудней и трудней, и вот-вот сбудется пророчество о мокрых штанишках.
КАК ОН МОГ УЗНАТЬ? Нет. Нет-нет-нет. Не-а. Нетушки. Он не может знать. Они оба ни о чем не могут знать. А он им не скажет. Нет, не скажет. Не будет принимать их паршивенькие правила игры. И что они станут делать тогда? Что они могут сделать тогда?..
- Очень мило, Эдди. А зачем он? Просвети меня. – «Я тебе сейчас так просвечу, у твоих детей синяки будут!». Ой. Ооооой. Он заметил. Он услышал. Он обо всем знает, обо всем, только зря тянет кота за хвост. Зачем за хвост? Не надо за хвост…
- Он… он нужен за тем… для того, чтобы… - Все к рукам липнет! – Не трогай мои вещи! – Эдвард. Он визжит Крейну в лицо. Брызгает на него слюной. – Не смей!
- По-моему, он немного нервничает. – Сообщает Джокер.
- По-моему, тоже. – Подтверждает Крейн. Бим и Бом. Дуэт подонков.
- Можно я? – Спрашивает Джонатан. Джонни. Джо… Джонни. Мы ведь оба – специалисты, правда? Мы оба – люди умственного труда. Мы должны беречь друг друга. Джонни, а… а откуда у тебя эти синяки? Я не заметил сразу, прости. Тут темно. Прости, я… прости! Не убивай меня!
«Можно я?»
- Нет, я, пожалуйста. – Джокер разминает пальцы. Хрустит суставами.
- Кинем монетку?
- Нет. Харви подаст на нас в суд за нарушение авторских прав. И потом – мы ведь приличные люди, верно? – Да, конечно. Конечно, они порядочные люди, они блюдут правила, они их сами придумывают, на ходу, и деваться некуда… деваться некуда…
Они заберут контроллер.
Они погубят дело.
Они испортят лабораторию.
И они… убьют его. Они убьют его.
И Эдвард бросается бежать. Спотыкаясь, пригнувшись, нелепо размахивая руками и переворачивая оборудование, коробки и чертежные столы на своем пути, он бежит из тупика, он бежит на закрытую ветку, он не слышит, как за спиной Джокер разрешает…
- Ну, беги-догоняй!
Ни хриплого дыхания Крейна и шума чужих шагов – только как кровь стучится в ушах. Но это. Это он слышит. Он слышит, как совсем рядом шипит газ, выпущенный из баллона. Он видит, как подпрыгивает под ногами земля, как извиваются и пульсируют рельсы, он видит –
И летучие мыши, летучие мыши, летучие мыши…
Слишком много вопросов.
- Отгадай загадку, Эдвард…
Из пункта А в пункт Б вышел поезд. Другой поезд движется ему навстречу. Когда поезда столкнутся…
Летучие мыши, летучие мыши, летучие мыши.
Справа у нас печень. Сейчас она взорвется. Ответь на вопрос, Нигма, - что у нас слева?
- Беги. Беги, кролик. Беги, кролик!
Это не может быть голос Крейна. Он забивает уши, он отравляет мозг, он разрывает мозг, он разъедает мозг… так много вопросов, слишком много вопросов, слишком много вопросов…
И кровь из носа…
Эдвард, в какой руке монетка? Я подскажу. Здесь твое счастье – а рядом кукиш. Эдвард, когда Крейн становится похожим на Пугало, что это значит?
Что творится с миром, где Пугало правда похоже на пугало? Куда катится мир?
Эдвард, чему равен корень из числа П?
- Беги, кролик.
Из пункта А в пункт Б бежал Человек-Загадка. Кто заставил его бежать?
Слишком много вопросов.

Страх – единственно возможный ключ к равенству. Дураки и гении, герои и злодеи, преступники и полицейские. Гиганты и ничтожества. Все они дрожат и плачут, и зовут мамочку, когда Пугало решает съесть их на обед. Джонатан стянул с головы маску. Носовым платком, которым вытирался Джей, утер кровь с лица Эдварда Нигмы. Эд лежал между рельсами, запутавшись в белом лабораторном халате, весь в соплях и в поту. Он скрючился, обеими руками сжимал грязные каблуки поношенных ботинок, и его поза выглядела невероятно жалкой. Отчаянной. Страшной.
- Все хорошо, Эдвард. – Пообещал Джонатан Крейн своим лучшим профессиональным голосом. – Теперь все будет хорошо. – И погладил Эдварда по плечу. По голове. Эдвард всхлипнул. – Ты в безопасности. Только расскажи мне, кому ты рассказал о Джокере и грабеже, и ты сможешь поспать. Я обещаю.
- Пугало… Пугало…
- Оно не вернется, Эдвард. Если ты все сделаешь правильно.
- Мыши…
- Здесь нет летучих мышей, я не позволю им забрать тебя.
И Эдвард, дрожа и сбиваясь. Он начинает рассказывать.
По всем вопросам писать на: chronikigothama@yandex.ru,

а так же в Хроники Готэма VK или в Группу VK - "Хроники Готэма"


    За это сообщение автора поблагодарили (всего 0):


    Сообщение 18 апр 2021, 10:55
Дворецкий
Хранитель
Аватара пользователя

Дворецкий

Сообщений: 6520

Откуда: Готэм

Наград: 6
За написание новых тем (1) За технические работы (1) Vip (1) За частое посещение (1) Почетный пользователь (1) Уважаемый пользователь (1)


Благодарил (а): 89

Поблагодарили: 124

Джей спросил меня, откуда столько старых колыбельных в моей голове. Мне не хотелось ему рассказывать. Эти ребятишки в Аркхеме. Их называли Перелетными Птичками.
Кровавый серийный убийца – девочка, восемь лет.
Одержимый дьяволом. Ожоги первой степени и кожа, снятая с костей. Из дальней-дальней деревушки, где нет психиатров и слишком мало умных людей. Мальчик, семь.
Жертвы изнасилований. Последние выжившие. Тяжелые случаи. Тяжелые последствия. Они все попадали в мою категорию, в категорию А, и, совершая ночной обход, я заходил к ним. Проверял их карты. Я носил с собой электро-шокер - в одном кармане, и арбузные карамельки – в другом. Однажды на регистрации сделали ошибку, и Бэйби-Дол попала к Перелетным Птичкам. Она воткнула мне в плечо мой собственный карандаш. Вынимать его было непросто: мне был больно, а там… хлюпало.
Бэйби-Дол не была первой в очереди. Они кидались на меня. Швыряли в меня вещами, которые им разрешали оставить. Иногда – швыряли и в меня своим дерьмом. Тоби Джеркинс, забавное существо, Мальчик-Змейка, повис над дверью и едва не свернул мне шею.
И все-таки, они были детьми. Все-таки, когда они успокаивались – когда их успокаивали, когда я убирал шокер или санитар уносил шприц, - они сворачивались в кроватках и подкладывали ладони под щечки. И они просили:
- Расскажи сказку.
Просили:
- Спой мне. Джонни.
Они говорили:
- Пожалуйста!
Они дулись:
- Жалко что ли?
И я брал в библиотеке детские книжки. Женщина, забиравшая у меня формуляр. Она улыбалась мне – одобрительно и почти с гордостью, - хотя обычно незнакомцы мне не улыбаются. Она принимала меня за молодого отца. В перерывах между массовыми убийствами и участившимися проявлениями клептомании, я учил колыбельные. Я хочу сказать: Птичкам быстро надоело «O my sadness, o my joy», а я даже ее не знал дальше первого куплета.

- Доброй ночи. – Джонатан поцеловал его в лоб и повернул кресло. Эдвард Нигма, привязанный к креслу скотчем, онемевший и неподвижный. Джонатану было его почти жаль.
- Иногда мне кажется, - Джей шарил под чертежным столом, его задница, фиолетовая задница, качалась из стороны в сторону, как будто он пританцовывал в такт мелодии, - что нет психа, - Джокер угомонился и замер, пытаясь отдышаться. Под столом было что-то, что даже Джокеру не давалось легко. – С которым бы ты не нашел общий язык.
Джек выволок из-под стола канистру. Ах, вот оно что. Нигма не пил, у него не было виски, который так здорово горел, не было масла или топлива, зато у него был спирт, для его техники.
- Джей, ты не сделаешь этого. – Медленно, уверенно и внятно отчеканил доктор Крейн.
- Почему? – Джокер всплеснул руками.
- Потому что это некрасиво, и потому, что здесь будет вонять.
- Не наша забота. – Джей мотнул головой. – Он опозорил гордое имя фрика. – Объявил он серьезно и торжественно.
- Прости его. – Попросил ласково Крейн.
- Нет. – Упрямо ответил Джокер.
- Прости. – Настаивал Джонатан. Доктор Крейн знал Джокера лучше многих, многих, очень многих. Он знал, что, если Джокер спорит, а не делает сразу по-своему, это значит, что Джокер хочет быть переубежденным.
- Ну лааадно. – Проворчал Джей и отпустил ручку канистры. – Прилипился ко мне…
Они ушли. А уходя – совершенно случайно – Джокер толкнул кресло.

Самюэль Аркхем. Он был похож на медведя гризли, и на Джона Сильвера, и на Ганнибала Лектора. Он был талантливым психиатром, очень талантливым ученым, исключительно грубым человеком и исключительно притягательной личностью. Он был честен. Умен. Циничен. Он мне нравился. Судя по всему, я нравился ему. Он дал мне работу – порекомендовал меня в больнице. Потом, он дал мне работу еще раз, поручившись за меня университету. Я спросил его однажды:
- Вас не беспокоят возможные… неприятности? Ответственность? Шепотки за спиной?
Я хотел сказать ему: «Вряд ли я проведу здесь всю жизнь. Даже сейчас не могу поручиться, что буду примерным гражданином».
Он хлопнул меня по плечу – так, что я чуть не свалился с ног, - и ответил:
- Зато посмеемся.
Я благодарен ему. Я ценю его. Его ценят многие, он многим помог. Лечебницу Аркхем назвали не в его честь.
Приют для умалишенных Аркхема – или попросту Аркхем – назван в честь его отца, Амадеоса. Этот человек убил свою жену. Свою дочку. Обмотал их тела занавесками и спрятал в подвале, в одном из карцеров. На протяжении следующих пятнадцати лет, в карцер то и дело сажали пациентов. Разумеется, там воняло, но это обстоятельство мало кого беспокоило. И мало кого беспокоило, как трясет пациентов и почему они зовут карцер Черным.
На протяжении пятнадцати лет, Амадеос Аркхем «исправлял то, что неправильно» и боролся с собственной болезнью – на живых моделях. Он воплощал в жизнь классическую версию американской страшилки. Жизнь сложилась так, что я пошел по его стопам. После его самоубийства, после реконструкции больницы, после пересмотра диагнозов и дел остались богатейшие материалы. Фото-материалы – в особенности. Мне нравилось смотреть на них, их я хотел увидеть в первую очередь, когда получил доступ к архивам лечебницы. Душевые в кровавых подтеках. Мертвые тела санитаров после массового побега. Следы сажи и копоти – там, где раньше был электрошок и тепловая камера. Вырванные с «мясом» провода. Разбитый генератор. Матрасы в пятнах. Следы и кляксы. Меня всегда вдохновляла причастность к чему-то по-настоящему страшному.
Амадеос Аркхем был подонком. Садистом. Безнадежным романтиком, что в нашем деле недопустимо. Но он основал больницу, и она – до конца – будет называться в его честь.

- Ох-ох-ох… никто не любит ворону Кар-кар. Почему они все хотят слопать нас на обед, Джонни? Кого мы так сильно обидели?
- Не считая тех, кого мы просто обидели? – Уточнил доктор Крейн.
- Да. – Ухмыльнулся Джокер. – Не считая синячков на коленках.
- А было бы любопытно, если бы люди ненавидели тех, кто портит им жизнь, а не тех, кого им хочется ненавидеть. – Заметил Джонатан. Джокер сложил руки под подбородком и посмотрел на него глазами усидчивой студентки. – Харви Дент – тебя, Пингвин – своих родителей, Иви – своего куратора. Бэтмен не существовал бы, как таковой. И я. Я тоже мог бы тебя ненавидеть. – Джонатан улыбнулся и поднес ко рту чашку с чаем. Опустил взгляд. Простые приемы делают саму жизнь значительно проще.
За бумажной ширмой суетились люди. Тени наслаивались одна на другую – одинаковые тени одинаковых людей в передниках и кепках, в пальто и при деньгах. Официанты и клиенты. Джей мог бы достать пушку и выстрелить наугад – в одну из теней. Это мог бы оказаться приличный член общества. Или нелегальный китайский эмигрант. Его тело оттащили бы на кухню, упаковали бы в синий мешок и сбросили в мусорный бак – при другом заведении. А Джокеру по прежнему не оставляли счет, и он по-прежнему наведывался бы сюда пообедать.
Когда они были здесь в первый раз. Имитация традиционного американского свидания.
Джонатан спросил:
- Почему он называется «Пекин»?
И Джей ответил:
- Хозяин не придумал ничего умнее.
Здесь было шумно даже в восемь утра, а ближе к полудню народу становилось до аморального много. Именно такая консистенция толпы должна быть в ресторанчике, где появляется Джокер. Чтобы клиенты не заметили ни его, ни Джорджа Буша, ни господа своего Иисуса Христа.
- Пора делать выбор, Джонни. – С удовольствием напомнил Джокер. Конечно, он заметил и уловку с чашкой, и извиняющуюся улыбку, и то, как старательно добрый доктор Крейн подпинывал разговор в сторону общечеловеческих вопросов.
- Избавь. – Вздохнул доктор Крейн. Он снял пальто со спинки стула и набросил его на плечи. Джонни идея не просто не нравилась. Она заставляла его чувствовать себя куском холодного мяса. Это была холодная идея, решил Джек. Да, это была холодная идея, но она нравилась Джокеру, и Джокер не собирался от нее отказываться.
- Ну что-нибудь ты должен сделать, Джонни. – Резонно возразил Джек.
- Ты предлагаешь мне выбрать между огнем и кипятком. – Отрезал Джонатан. Тоже резонно. Вполне резонно. Но…
- Но в этом вся соль шутки! – Воскликнул Джей.
- Не смешно. – Буркнул Джонатан. Вызывающе. Уморительно.
Джокер захихикал и принялся раскачиваться на стуле. Джонатан от души пожелал ему сверзиться на пол.
- Чем Джервис хуже цирка? – Невинно поинтересовался Джей. – Он забавный.
- У нас долгая и плачевная история партнерства.
- Хочу знать! – Стул с грохотом снова опустился на четыре ножки.
- Любопытная Варвара. – Констатировал доктор Крейн.
- Чем горжусь. – Отозвался Джек.
Нежность. Это не самое подходящее слово, характеризующее не самое подходящее чувство в не самых подходящих обстоятельствах.
Джонатан отодвинул тарелку. Уперся локтями в столешницу. Снял очки. Сдался.
- Мы вместе сбежали – тогда, когда ты был слишком занят препарированием мозга доктора Бартоломью.
- Не стыди меня, сокровище.
- В общем, я остался у него. И до сих пор жалею. Ему нужно месяца три-четыре, чтобы отойти. Он рыдает. Жрет таблетки. Вскрывает вены. Очень обременительно.
- Ты разбил ему сердце, Джонни! – Всполошился Джокер. Он вынул из нагрудного кармана воображаемый платок и вытер уголки глаз. – Как грустно.
- Хочешь, я расскажу тебе, как пройдет эта встреча? – И Джокер глядит на него. Как усердная честная студентка. Джокер хлопает глазками и потирает руки, и, конечно, он хочет услышать: это забавно, это интересно. И Джонатан. Он рассказывает.

На полуразрушенной фабрике Питсбург-Бридж, за еще одной ржавой дверью.
- Джонатан, мой Джонатан! Я знал, что ты вернешься. – Джервис протягивает к нему руки, его глаза сияют. Его худое корявое лицо. Оно тоже сияет. Оно светится. Оно переполнено эйфорией.

В ресторанчике «Пекин». Джонатан Крейн рассказывает. Он опускает веки и цетирует:
- «Я знал, что ты вернешься». Ну еще бы.

- Пожалуйста. – Тетч берет его руки в свои. Угодливо, насторожено пригнувшись, он оглядывает Джонатана. – Забудем обо всем, что пошло не так. – Шляпник тюкается Крейну в плечу, ощупывает его ладони и щеки, его пальто и пуговицы. Это что-то вроде благоговения. А если Джонатан дернится, Тетч выжжет ему мозги. Джервис Тетч. Что-то еще более жалкое, несамостоятельное и сломанное, чем Джонатан Крейн
Он говорит:
- Прости за то, что я сказал, я… не хотел. Я не хотел. – Лихорадочная, испуганная улыбка.

Джонатан. Он облизывает губы – горькие от зеленого чая. Вертит в пальцах чашку. Зло и опустошенно, он усмехается:
- Вспомнить бы еще, что он сказал.

Джервис. Хроники плачевного безумия.
- Ты больше никогда не уйдешь от меня, правда? – Его пальцы, его манжеты в муке. Его шляпа весит на крючке. Огромная шляпа: слишком огромная для такой пустой и маленькой головы. Он пахнет теплым металлом, кипяченой водой и чаем. Его рот горький на вкус. Его острые тощие колени – почти такие же, как у Крейна, но вдвое уродливее. Они трясутся.
- Прекрати смотреть на часы, мой белый кролик, чаепитие начнется в шесть и кончится на том свете, справа от луны, а Соня будет петь…

Джонатан. Он вытирает уголки губ салфеткой. Вытирает ладони.
Он признается:
- Знаешь, с тех пор я не могу пить черный чай.
- Это трагедия, радость. – Подтверждает Джокер и сочувственно кивает.
- Я понимаю, что у каждого из нас свои козыри, но меня тошнит от «Алисы в стране чудес».

Джервис. Он облизывает доктора. В прямом смысле. Его пальцы. Он оставляет синяки, просто взяв тебя за руку.
- Ты будешь со мной? И мы навестим Страну Чудес? Мы попадем туда, Джонатан. Я обещаю. Ты хочешь чаю?

- И вот тогда придется сказать…

И наступает время сказать:
- Джервис. – Отодвинуть его и признаться. - Я здесь по делу.

- И вот тогда дерьмо польется библейским потоком. Прямо из чайника.

- Что общего между вороной и письменным столом?! – Он отскакивает и размахивает руками. Самое настоящее пугало. – Они пугают Джонатана Крейна. А что общего между любовью и близостью? Они тоже пугают Джонатана Крейна! Все пугает Джонатана Крейна! Все, и со всем – его тень!

- Он доведет себя до припадка и будет биться головой об пол. Классический истерик. На этой стадии психического расстройства почти невозможно добиться положительной динамики, если тебе вдруг интересно.

Он плюхается на пол у ног Джонатана, и Джонатан хочет провалиться сквозь землю. Он справляется со злостью: доза злости в его составе ничтожно мала.
- И Билли, и Вилли едва не забыли, когда собирали такой урожай…

- Перейдет на свой фольклорный язык. И вытянуть его из его мирка уже не удастся.

Он действительно бьется головой об пол. На самом деле. Раскачивается и ударяется лбом, и причитает:
- Ты приходишь. Уходишь. Приходишь. Уходишь. Приходишь. Уходишь.
И Джонатан. Он в ужасе. Ему стыдно, ему паршиво, и он пытается оттащить Джервиса в сторону, пытается привести его в норму.

- Когда ты трогаешь его – он начинает орать.

Он верещит и плачет, и зовет Элис. Он просит забрать его отсюда и говорит, что здесь холодно, потому что Бормоглот напал на Страну Чудес, королева отрубила ему голову, и теперь ему больно глотать. Он жалуется на Джонатана – Алисе – в третьем лице, как будто Джонатана нет рядом.

- А потом возможны два различных варианта исхода. Оба бесполезны.

Джонатан уступает. Плюет на свой «бизнес», на важный разговор, на чипы. Он обнимает Тетча. Заставляет себя его поцеловать. Не отпускать. Успокаивать.

- Знаешь, что он говорит, когда кончает?
- Удиви меня.
- Он говорит, что попал в Страну Чудес.

К вопросу о втором исходе. Тетч спит и улыбается во сне. А Джонатан – Джонатан Крейн, который боится всего на свете, - он собирает свою одежду. И выходит за дверь, совершенно голый, с ботинками в одной руке и пиджаком в другой, с галстуком в зубах и брюками через локоть. Джонатан. Он аккуратно прикрывает дверь за собой.
Это было два года назад. Перед проектом Длинный Хэллоуин. Джонатан помнит об этом, как будто все случилось вчера.

- Теперь ты видишь, что не можешь поступить так со мной? – Он снова надел очки. Они вышли из-за ширмы. Вышли из ресторанчика. Джонатан втянул носом сухой холодный воздух, чтобы избавиться от запаха кухни, масла и гари.
- Я многое могу, Джонни, многое. Но я тоже не выношу дерьмовый английский чай! Хи-хиииии! Второй вариант в силе.
- Джей, я не могу на это пойти.
- Мо-ооожешь, Джонни. Ты тоже многое можешь.
- Джей, речь идет о моем студенте.
- О! Ты стыдишься меня, Джонни? Как же так? Я сейчас заплачу, заплачу снова!
- Джей. – Произносит доктор осторожно. – Я очень уважаю твою… силу отдачи и любовь к делу, но…
- Ты думаешь, что ты лучше меня? – Опасность. Белая краска облупилась со знака, в левом углу дыра от пули.
- Разумеется, нет, Джей. Я хуже: я этого не умею. – Джонатан Крейн знает о Джокере многое, очень многое, он знает о Джокере гораздо больше других. Если Джокер молчит и не шевелится, если он смотрит на тебя так, как смотрит теперь. Спорить с ним практически бесполезно. И Джонатан берется за техническую часть, потому что, кажется, ему не удастся объяснить: профессор не может опозориться перед своим студентом, доктор Крейн не может повторить трюк Джокера, шутка перестает быть шуткой, если в ней слишком много правды, и недопустимо переходить последний барьер, если уже перешел остальные. – Джей, ты видел, сколько у меня синяков? – И Джокер берет его за плечи. Крутится вокруг него. Улыбается ему: радостно и ласково.
Джей.
- Белые чулки, длинный рукав, правильная длинна!
Он подскакивает и мурлыкает:
- Ты будешь чу-дееесна! Мое сокровище.

Он попросил фею в белом принести ему мела.
- Чтобы съесть его? – Уточнила фея.
- Похож я на дурака? – И фея мел принесла. Из-за стеклянного окошка, фея смотрела, как на полу вырастали сады и стены, как дружная семейка меловых человечков стералась и исчезала, и ей на смену появлялась одна улыбка.
Спектакль был не для феи – доброму клоуну-то всего-навсего нужно было разобраться с кошмариками, добрый клоун не спал почти, а когда клоун не спит, он становится грустным, он может стать злым.
Добрый клоун на полу рисовал белый домик, а потом из окон высунулись белые язычки, и домик горел, и выглядел веселее. Куски пламени падали в воду, а клоун ловил бы их ртом – но поймать не мог, и чесал свои уши, а фея сказала, что у него беда с моторикой.
Фея смотрела из-за стекла, как он рисовал головки и палочки, и клоун отколол похабную шутку – так голова человечка одномоментно превратилась в идеально круглую пизду. Фея за окном отвернулась, но не улыбнулась, и клоун нарисовал фею с крыльями, а потом их отрезал, чтобы фее было обидно и стыдно. Нечего было воровать картинки у доброго клоуна, незачем было делать клоуна злым – нет, не-а.
Клоун нарисовал себя и даму, и дама на плече несла сумку, а маленький клоушонок за сумку держался – точно как во сне. Потом ему не понравилась дама, и он стер подошвой даму – стер маму – и нарисовал рядом с клоушонком хорошую девочку, фею с крыльями и без халата. Он нарисовал новой фее шапочку, а новая фея обо все догадалась сама и разом перемахнулась в Харли, и сама себя подписала. Вот она. Харли. А чтобы не было скучно, клоушонок рассказывал себе сказку:
- Сказала женщина ему:
«Мальчонка, не грусти!»
Он рисовал большую яму и длинный коридор, он рисовал причал – и снова маму, и тень с железным гаечным ключом. Он рисовал большое «Ох» и половинки, спинки, стенки… он рисовал сломавшуюся надвое ухмылку, и снова палки, и треснувшую спинку…
- «Бежать здесь некуда», сказал,
«Я съем тебя живьем,
И из твоих костей с сестрой
Мы гнездышко совьем».
Он рисовал дверь в окно, и окно в дверь, и дерево посреди моря. Он рисовал смех на стенах, а когда мел кончился, он рисовал кровью.
А потом клоушонок опомнился и вернулся. Он вспомнил, кто. Что его зовут Джек. Что он – несравненный Джокер. Что он давал себе слово не веселить этих ленивых сукиных детей по другую сторону стекла, и что нет препарата, который мог бы свести его с ума. А значило ли это, что он сходил с ума? Прямо здесь, прямо сам? Он лежал на полу, его прокушенные до крови руки были уже почти бесполезны, и он отлично знал – он знал все – о заражении крови и об осложнениях, но тер рисунки искусанными кровоточащими запястьями, и хотел выдавить чуть больше, еще чуть больше – в конце концов, это должно быть не сложнее, чем вымыть доску, чем убрать строчки…
Он лежал на полу. На что он был похож? Может быть, на мальчишку с детской площадки. На мальчишку в снегу. Ручки, ножки. Они двигаются. На снегу появляются крылья ангела. Отпечаток крыльев. Как у ангела – елочной игрушки. Очень хитро, но ничего настоящего.
Джек. Что ты делаешь? Что ты делаешь здесь? Что ты делаешь при них? Что еще важнее, Джек: почему ты не можешь привести себя в разум? Давай, Джек. Еще чуть-чуть. Еще самую малость, и ты твердо, обеими ногами будешь по правильную сторону – я знаю, как тебе нравится танцевать, как тебе нравится веселиться и играть, но ты вот-вот сверзишься в подпол, и отобьешь себе задницу, а мы оба знаем, что из подпола простого выхода нет и с отбитой задницей там делать нечего.
Давай, Джек. Джек…
Они пришли за ним. Те, кого он почему-то звал феями, и те, кого он, ясное дело, звал ублюдками. Они подняли его. Вкачали в него. Унесли его. Они обработали его руки, наложили повязки, они переместили его в другую палату, без стеклянной стенки, и разрешили ему одеяло. Они были так великодушны и заботливы, что Джек перебил бы их всех – мясным топориком – если бы только до них добрался. Но, за этот раз – о, только за этот один-единственный раз – он мог бы сказать им «спасибо», если бы они отвечали: «пожалуйста».

На детской площадке. В скверике, возле Вэйнфри-Лэйн. Детишки отпихивали друг друга от лестницы, неслись наверх и скатывались с горки. Она им казалось огромной, опасной и великолепной. Настоящее приключение – в двухстах метрах от дома, бесплатно, без потерь. Они смеялись и повизгивали, огрызались и показывали друг другу грязные, маленькие кулачки.
Харли хотела бы иметь детей. Очень, очень, очень хотела бы иметь своих детей. Водить их не площадку. Держать за ручки. Смеяться вместе с ними. Утешать их, когда они заплачут. Разумеется, Харли знала, что это очень, очень, очень плохая идея. Разумеется, Харли знала: у нее не будет детей. Судя по всему, никогда. Совершенно точно, не от Мистера Джей.
- Попробуй еще раз. – Харли накрыла ладони Барби своей, правильно сложила ее пальцы вокруг металлического шеста. Детишкам он был без надобности: вверх лезть было трудно, трудностей они не любили, а вниз съезжать получалось слишком быстро и не так увлекательно, как с горки. – Не сжимай его слишком сильно. – Наставляла Харли. – Перенеси весь вес на левую ногу, на другую сторону тела. Руку расслабь. – Харли ощупывала и разминала ее плечо. – Вот так. Не нервничай. – Старалась подбодрить ее. Развеселить. Успокоить. – Теперь по-крууу-тились!
И Барби покрутилась. Значительно лучше, чем в прошлый раз. О, Барби делала успехи: она почти виртуозно крутилась вокруг шеста, ей не терпелось посмотреть, как Харли будет учить ее сбрасывать тряпки.
Не то, чтобы ей не нравилось новой задание. Она ждала чего-то подобного. Разумеется, ждала. Чего-нибудь очень забавного – по шкале Джокера. Чего-нибудь очень извращенного, нездорового и опасного. Нет, вопросов по заданию у малышки Барби не было. О! Только мелочь, ладно? Зачем столько благостного дерьма и розовых соплей, если каждый каждого готов пустить на мясо, а она ни через десять, ни через сто проверок не станет здесь своей? Зачем Харли? У Харли достаточно дел, чтобы тренировать ее для шоу. Шоу в честь мистера Копблпотта. Господи, не дай мне сблевать.
Харли, она говорит:
- Не принимай близко к сердцу, ок? Тебе не надо его ни трогать, ни трахать – тебе почти не нужно на него смотреть. Закончим дело, и поступай с ним, как знаешь.
Да, конечно. Спасибо, милая. Барби могла бы сказать ей:
- Я хочу твоего парня.
Или:
- Не делай вид, что тебе не плевать на меня.
Или:
- Пожалуйста, не ври мне.
Барби могла бы рассказать ей, как Джокер привязал Барби к столбу скотчем, и восемь часов она не могла пошевелиться. Она действительно думала, что ее убьют. Прежде, чем поверить в Джокера. Прежде, чем раскрыть объятья хаосу. Она стояла у столба, не чувствовала своих рук, не чувствовала своих ног, и думала только о том, как бы не начать звать папочку. Только о том, как бы не описаться.
Джонатан. Он дал ей какую-то таблетку. Он сказал:
- Открой рот и съешь.
Сказал:
- Тебе станет легче.
Сказал:
- Если бы я хотел тебя прикончить – стал бы я это делать таким изощренным способом? – И она съела. Подцепила таблетку языком. Лизнула его ладонь.
Джокер. Самое большее, что случалось с ней. То, чего она боялась. То, чего она ждала. То, на что она надеялась. То, что представляла себе по вечерам, вжимаясь в матрас. А потом Джокер бросил ее. Бросил ее, привязанную к столбу, с повисшей головой, с дурацкой ухмылкой на губах. Он не порезал ее – должно быть – из-за этой улыбки, или потому, что просто забыл о ней. Барбара больше не казалась ему забавной. Идея убить дочурку комиссара Гордона и заставить его рыдать над холодным телом больше не казалась Джокеру забавной. И он ушел. Как будто его никогда не было, как будто Джокер… не случался с ней.
Отец действительно плакал. Она видела эти капли: в его морщинах, в его усах. Он забрал ее домой. На следующий день, купил ей мягкую игрушку – как будто Барби все еще было пять лет. И она хотела бы любить его. Быть его Барби. Но не могла перестать думать о Джокере.
Пожалуй, впервые в жизни она стала задавать себе вопросы. Что будет, если оставить незапертой дверь? Выйти под дождь? Бросить окурок на асфальт? Что будет, если надеть короткую юбку? Есть мороженое зимой? Петь, когда хочется петь? Не соглашаться с глупостями? Что будет, если ходить босяком или громко смеяться в метро? Что произойдет, если она нарушит правила? Начнет жить так, как ей хочется? Сойдет с рельс?
Это неповторимое чувство. Когда люди оборачиваются, не могут оторвать от тебя взгляд. Запоминают твое лицо. Твое имя. Когда с тобой начинают здороваться люди, которые не подозревали о твоем существовании. Когда чувствуют твою силу. Когда тебя – чувствуют. Когда у тебя появляется выбор.
И вот она сошла с рельс. Чем кончился маскарад? По другую сторону, не на рельсах, - она снова никому не нужна.
- Между прочим, здесь мои дети! – Эта женщина. Барби хочет ответить ей что-нибудь грубое. Что-нибудь непредставимо грубое. Эта сука тычет в нее пальцем и от возмущенья брызгает слюной. – Никакого стыда… в мое время, девушки… - И Харли улыбается ей, приветливо и мило. Харли спрашивает:
- Мэм. Мне Вас убить? – И показывает ей рукоятку ножа. И женщина отходит. Садится на скамейку. Складывается пополам. Ей даже не приходит в голову забрать свое чадо и бежать отсюда. А той же самой улыбкой, приветливой и милой, Харли улыбается Барбаре. Как будто режет ее по живому – грязным ножом.
- Продолжим, дорогая. – У Харли звонит телефон. Если у Джокера появилась новая отличная мысль, Барби придушит его собственными руками.

Я никогда не страдал от шизофрении или раздвоения личности, но о моем диагнозе так долго говорили и так долго убеждали меня в его верности, что я буквально… втянулся. Однажды, оно мне приснилось. Пугало. Оно было печальным и шло по тропинке, шло по полю. В поле не было никого кроме него, не было даже ворон, и, мне кажется, это печалило Пугало сильнее всего. Оно то и дело взмахивало косой, но коса не срезала колосья: только приглаживала их.
- Джонатан? – Спросило оно, вглядываясь в темноту, вглядываясь туда, где я должен был его ждать. – Давай поиграем? – Ему не стоило этого говорить. Это был мой сон. И как только речь зашла об играх, Пугало исчезло. Его слопал Джокер.

Мэм. Я страдаю беспричинными приступами тревоги. Мэм. Время от времени мне хочется умереть, мне хочется убивать. Время от времени, мне кажется, что свет обжигает мои глаза, небо давит мне на голову, стены сдвигаются, а звуки карябают уши. Время от времени, я страдаю бессонницей, я хочу бежать, я не выношу сам себя, я не… я просто – не выношу. Не справляюсь. Не могу заставить себя заняться делом, моей работой, моими исследованиями. Мне все противно. Мне до смешного тяжело. Мэм. Время от времени, все, чего мне хочется – услышать что-нибудь доброе. Нет. Что-нибудь хвалебное. Время от времени, все, что меня беспокоит, признание.

Профессор Крейн говорил: если не можешь привести мысли в порядок – совсем – прочти про себя стихотворение. И тогда сразу станет ясно, на каком ты свете, с кем рядом ты проснулся, что было вчера и что нужно делать сегодня. Джеффри Армстронг запомнил его совет и пользовался им при случае. Как на зло, в этот раз на ум не приходило ничего, кроме Джея и Боба из «Ответного удара».
Темный переулок. Болезненно-яркий свет. Пульсирующий. Раздувающаяся, набухающая гноем желтая лампочка… раздувающаяся голова… курсовая работа… социопатия… типичная социопатия… атипичная социопатия… атипичная пневмания… мама, я болен… я не пойду сегодня в школу… плохо – не в школу… архитип… крокозябра придет и накажет… что Вы творите?.. профессор Крейн… Крей-крейн-крейн…и кап-кап-кап… топ-топ-топ… топ-менеджмент… нужно было идти в школу… идти в бизнес-школу… был бы дома… дома-дома-доминанта… поведение… курсовая работа… атипичная пневнопатия…
В конце конов, профессор Крейн говорил об эффекте, и интеллектуальная мера здесь не так уж важна.
Мера… мерка… Мара… комара… комары… не кусайте Мару, Мара хорошая, она готовила шарлотку… Шарлотку… Шарлоту… горячий лесбийский секс…
Джеффри изо всех сил постарался сосредоточиться. Поставить точку. Он стал читать про себя, быстро и как будто тайком: чтобы никто невзначай не услышал его мыслей, и он знал, что это было не здорово, но еще знал, что кто-нибудь все-таки мог услышать…
«Пиво пьем-пьем-пьем, косяки, бля, продаем! Кто продает? Мы продаем! Возьми на забивку, чувачок, - пятнадцать баксов косячок! Если с бабками облом – даем в долг, в долг, в долг!».
Дойдя до последней строчки, Джеффри почувствовал себя значительно лучше. Он с трудом открыл глаза и хотел протереть их, но страховочные «браслеты» фиксировали запястья. Джеффри улыбался, покончив со стихотворением. Оно было занятное. Даже если в этом нельзя было признаться никому из его знакомых, даже если оно не вписывалось между Шелли и лекциями Сэмюэля Аркхема.
Первым, что Джеффри увидел, были чудесный коленки в белых чулочках. А первым, что он услышал…
- Не беспокойтесь, Джеффри. В последнее время, я тоже не поднимаюсь выше детских песенок или Саус-Парка.
Кто-нибудь мог услышать его мысли. Особенно если Джеф бормотал вслух.
Несмотря на весь идиотизм момента, у Джеффри не было сомнений в том, что рядом с ним сидит профессор Крейн. Тогда какого черта ему понадобилось спрашивать:
- Профессор?..
- Задайте мне вопрос касательно моего костюма – и отправитесь в Ад, мистер Армстронг. – Наставительно и размеренно. Вполне доступное предупреждение. – Вероятнее всего, объявлен розыск, и мне не зачем лишний раз рисковать. – Объяснил Джонатан Крейн. – Тем не менее. – Он вытащил из нагрудного кармана очки и разогнул дужки. – Мне необходимо было с Вами встретиться.
Джеффри по-прежнему мог бы пожаловаться на головную боль и видел не слишком четко, но ему казалось, что – да, у профессора Крейна действительно накрашены губы. Со вкусом: только слегка.
- Прекратите хихикать. – Приструнил Джеффри профессор. Чуть заметная улыбка тронула его губы. – Ладно, к делу. Я должен попросить Вас, Джеффри…
- Разумеется, я в любом случае… хочу сказать, на любом процессе… - «Вы ни в чем не виноваты. Я скажу об этом кому угодно».
- Джеффри. – Прервал его профессор: тихо и твердо. – Я порекомендовал бы Вам не ввязываться ни в какие масштабные события, когда Вы выйдете из больницы. В идеале: берите академический отпуск и поезжайте навестить родителей.
- Но я…
- Мне Вы не нужны – за предложенную помощь спасибо. Я очень не хочу, чтобы с Вами что-нибудь случилось, и тем более не хочу, чтобы это было на моей совести. Вам ясно? – «Все ли вам ясно, бандерлоги?».
- Да, профессор, - быстро сплюнул Джеффри и продолжил, - но я не могу…
- Вы можете, Джеффри. Вы очень многое можете. Мне бы хотелось, - говорил профессор Крейн, перекрыв своим абсолютно не женственным голосом все возражения Джефа, - чтобы Вы были как можно тише и осторожнее. И, если Вас спросят, говорили, что не видели меня последний раз прежде, чем попали сюда.
- Конечно, но…
- Это все.
- А теперь можно мне сказать?
- Вам это кажется необходимым? – Профессор Крейн. Он смотрит на вас с верхней ступеньки, протягивает вам руку. Вы чувствуете себя особенным. Причисленным к узкому кругу элиты. Вы понимаете, о чем идет речь, вы смотрите на мир сверху, каждая истина кажется вам простой, каждая простая истина Вам известна. А Джеффри отводит взгляд. Он говорит:
- Как скажете.

- Джонатан. Вам лучше?
- Разумеется.
- А если честно?
- Насколько плохо я выгляжу?
- Вы выглядите потрясающе. Как обычно.
- Вы тоже, доктор. Скажите… Вы его любите?
- Кого?..
- Вы стали красить глаза и щеки. И почистили туфли – хотя так и не купили новые. Когда у Вас… свидание?
- Никакого свидания нет, Джонатан, и…
- Доктор Лиланд.
- Хорошо. Хотя это и не… предмет для обсуждения… отвечу так: я хочу начать искать человека, с которым можно пойти на свидание.
- Отличная мысль: Вы сделаете его счастливым.
- Мне бы хотелось сделать счастливым кого-то из вас.
- Доктор Лиланд. Разве похоже, что это возможно?

- Рыжик! Здравствуй.
- Ты могла бы, по крайней… по крайней мере предупредить меня.
- Что случилось, рыжик, что такое? Ты заболела?
- Я вылезла из-под бетонного блока.
- О, рыжик! Ты была в том домике? Я совсем об этом не подумала…
- Тридцать тыкв с отравляющим газом…
- Триста порций пластида.
- Зачем столько?
- Чтобы наверняка.
- Подонки.
- Мне так жаль, рыжик. Хочешь, я сварю тебе как-нибудь куриный бульон?
- Уволь.
- Прости.
- Ты можешь приехать ко мне?
- Я… я буду не одна.
- Ты ведь на притащишь Джокера?
- У нас в команде новая детка.
- Интересно.
- Послушай, рыжик… ты не поможешь нам с домашним заданием?

- Джонатан. У меня есть новая теория касательно вашей болезни – мне хотелось бы, чтобы Вы ее выслушали.
- Прошу. Хотя по-моему это похоже на игру «Найди индейца».
- Ох. Вы что, сговорились?
- В каком смысле?
- Каждый раз, как я задаю Джокеру вопрос о прошлом, он говорит мне про «Найди индейца». Это невозможно.
- Когда Вы… видели его в последний раз?
- С последнего побега, ни разу. Уже полгода.
- Да, это получается у него виртуозно. И он Вас до сих пор не отпускает.
- Нет, Джонатан, в данный момент я полностью сосредоточенна на Вашем случае.
- Доктор…
- Подождите минуту. Мне обидно, что человек, который мог бы прожить нормальную счастливую жизнь, заниматься своим делом и сделать много полезного, все свои силы направляет на самоуничтожение.
- Доктор Лиланд.
- Джонатан. Я веду Ваше дело уже довольно длительный срок. Я не могу знать о Вас все – но что-то же я о Вас знаю.
- Поделитесь со мной своей теорией, доктор Лиланд. Будьте так добры.
- Хорошо, слушайте. Во время первой лекарственной передозировки, Вам было двадцать два года.
- Около того.
- До тех пор, у Вас не наблюдается психических расстройств или склонности к агрессии…
- Доктор!..
- Джонатан.
- Тянете за уши.
- Дослушайте. До первой передозировки. В том числе, психотропными препаратами. Дозы, которую Вы приняли, хватило бы, чтобы убить троих совершенно здоровых человек. Вы выжили.
- Так получилось.
- Дальше: Ваша… работа, изготовление токсина, эта псевдо философия…
- Мак, если Вы это имеете в виду.
- Да. Да, именно это. Постоянный контакт с токсичными веществами. На протяжении многих лет. Несколько химических отравлений. Последствия действия токсина.
- Ясно. Вы хотите сделать «синдром опухоли».
- В общих чертах – да, это верно.
- Я очень польщен, но Вы неисправимая идеалистка.
- Назовите мне другое объяснение.
- Я держусь за свою старую теорию. Я абсолютно нормален, мне не везет чуть больше других, и я совершил несколько серьезных ошибок. На этом все.
- И Вы считаете меня идеалисткой?

- Ты мог бы изменить тему – чуть раньше. – Голос Вики на другом конце. Рутина, рутина, рутина. - Человеку нужен страховочный трос. Мой тебе совет…
- Мой тебе совет, - горячо перебил ее Нокс, - выгляни в окно. Что там видишь?
- Улицу. – Невозмутимо ответила Вики.
- Ты видишь там целое море листовок. «Джокер приглашает в гости». Достаточно сунуть его имя на первую полосу – и номер продан!
- Да, но ты не занимаешься Джокером. – Мечтательница. Какая она мечтательница? Она совсем не умеет мечтать. – Ты занимаешься Бэтменом, и не немного – Пугалом.
- Он дал мне согласие на интервью! – Яростно выпалил Нокс. Ему самому не верилось, что неделю назад жизнь казалась такой легкой, а он сам себе виделся победителем.
- Это грустно, но нужно признать: он слил тебя. – Мягко возразила Вики.
- Он согласился! Он мог назвать мне реальное имя Бэтмена! – Нокс перебросил трубку в другую руку и передернул плечами. Улица, на которой стоял госпиталь Сен-Мэри, была слишком широкой и голой, а ветер забирался под пальто.
- Он сказал тебе: «Если Вы настаиваете. Мы можем поговорить об этом». Честно говоря, я сразу подумала, что это шутка. Как будто ты его пациент.
- Я…
- И скоро им станешь, если будешь продолжать в том же духе.
- Я поговорю с этим парнем, и выясню, куда пропал Крейн. – Отрезал Нокс.
- Писали, что он в коме. И тебя к нему вряд ли пропустят.
- Послушай, мы же не в воскресной школе! После этого взрыва в больнице наверняка переполох, я зайду и выйду – кому какое дело? – Вики молчала. Ей не нравилось, когда ее язвили, и тем более не нравилось, когда кричали в трубку, но она не отключилась.
- Займись чем-нибудь более реальным. – Посоветовала она наконец. – Отложи эту идею. На короткий срок.
- Вполне возможно, что Крейн работает с Джокером. – Настаивал Нокс. – Это материал!
- Это утопия.
- Почему? – Нокс был почти растерян.
- Потому, что ты не знаешь, где его искать. – Напомнила Вики. Нокс взбежал по ступенькам на крыльцо госпиталя. Открыл дверь перед хорошенькой медсестрой, шедшей ему навстречу. Девушка скромно, благодарно улыбнулась. Бедняжка: не пальто, ни курточки, ручки сложены на груди, ладошки спрятаны в рукава кофты. Если бы у Нокса была машина и не было срочного дела, предложил бы ее подвезти. А если бы девушка не была плоскодонкой, пригласил бы ее на ужин.
Нокс проводил ее взглядом. Сестричка юркнула в дверцу пикапа с замазанным грязью номером, и журналист вошел в госпиталь.
- Я найду его. – Пообещал Нокс.
- С возвращением. – Хмыкнула Вики.
- Я найду его, вот увидишь. И при первой же возможности вытяну из него всю необходимую информацию.
- Мой герой. – Вики зевнула.
- Очень смешно. – Насупился журналист и убрал трубку в карман пальто.
По всем вопросам писать на: chronikigothama@yandex.ru,

а так же в Хроники Готэма VK или в Группу VK - "Хроники Готэма"


    За это сообщение автора поблагодарили (всего 0):


    Сообщение 18 апр 2021, 10:56
Дворецкий
Хранитель
Аватара пользователя

Дворецкий

Сообщений: 6520

Откуда: Готэм

Наград: 6
За написание новых тем (1) За технические работы (1) Vip (1) За частое посещение (1) Почетный пользователь (1) Уважаемый пользователь (1)


Благодарил (а): 89

Поблагодарили: 124

Я не считаю людей, которые делают это со мной. Все определяется личным ощущением. Я не хочу запоминать их лица. Их голоса. Прикосновения. Я не хочу гадать, что они думали обо мне и что говорили.
Трое – сносно.
Пятеро – все еще неплохо.
Семеро – уже тяжеловато.
После десяти, а случалось и такое, я – как правило – терял сознание.
Я ненавижу этот звук. Голая кожа по кафельному полу. По мокрой плитке. Подошвы дешевых шлепанец. Чавкает. Хлюпает. И мое тело – звук немного скромнее и тише. Не такой вызывающий и провокационный. Не такой отвратительный и мертвый. Мое тело и промокшая форма заключенного. Пациента. Спереди – она вся мокрая, от штанин до рукавов футболки. Сзади – почти сухая. Было бы легче, если бы получилось наоборот.
Они все. Я не знаю – я действительно не знаю, почему это происходит со мной, но я благодарен им, потому что я боюсь, что меня забьют насмерть, а они почти не бьют меня. Почти – нет.
Обычно, я представляю себе стандартные концовки – из хоррора или триллеров. Начинаю где-то на четвертом. На третьем, если третий держится достаточно долго.
Эти Полу Хэппи-Энды. Вы знаете. Герой очнулся в больнице, посреди всего чистого, белого и уютного, а кто-то держал его за руку и обещал: «Ты обязательно поправишься. Вот увидишь. Уже скоро». Я знал, что этого не случится. Никто не будет торчать рядом со мной – но я обещал себе, я сам, что все наладится. Что произойдет чудо. Я думал о Джервисе, которого колотят ногами и кулаками в плохие дни, и улыбался – иногда. Еще бы. Я – счастливчик. Он – неудачник. И, может быть, когда-нибудь… когда-нибудь, кто-нибудь окажется рядом со мной. Терпеливый и нежный.


- Сукин сын! Ты знаешь, где Джокер! Ты знаешь, где этот ублюдок! Где он прячется?
Кровавый туман. По цвету похоже на клюквенный сок, и воздух наэлектризован до предела, а впереди – впереди ничего нет. За абсолютной яростью нет ничего. Позади – возвращение. Если вовремя не вернуться – тьма.
- Где он прячется? Крейн! Где он прячется?
Возвращение несет с собой стыд. Опустошение. Гадливость.
А лицо Джонатана было разбито. Оно было уничтожено – ничего не осталось, и асфальт блестел от темной крови, а тело доктора больше не вздрагивало, он перестал всхлипывать, он затих.
- Крейн? Джонатан?
Странно было видеть его глаза. По-прежнему – безоблачно-голубые, ясные и чистые. Два светлых пятна в кровавой каше.
- Джонатан? – Позвал Брюс снова, переворачивая тело на спину и осторожно придерживая его голову.
Его нос. В общепринятом смысле – его больше не было. Губы раздавлены и порезаны. Щеки стерты и сбиты в мясо. Уцелевшая кожа, если она была, залита кровью.
- Джонатан?.. – Стену дальнего дома накрыли отсветы от огней полицейских машин.

Брюс открыл глаза. Холодный воздух ударил в горло, ударил в грудь, и Брюс хотел вскочить с постели – надо бежать, надо бежать, еще бежать, опять бежать! Но он не смог подняться. Может быть, это был только сон? Это сон, и Джонатан жив, Джонатан по-прежнему шляется по улицам Готэма, но Брюс не виноват, ни в чем не виноват… он не виноват. Тогда откуда сирены? Все ближе, все громче, голодные упрямые твари, они хотят сожрать его, они хотят поймать его…
Они сотрут его в порошок. На этот раз – они уничтожат его. Они не ведают, что творят? Они отлично знают, что творят! Жалкие, самодовольные, лживые ублюдки – они хотят избавиться от него, они готовы придать его, отречься от него, готовы в любую минуту, тысяча глоток разинута и ждет свой жирный кусок. Свой кусок подвигов, свой кусок славы, свой кусок любви. Они все хотят спасать мир – да, сейчас, когда его уже спасли, когда он спас – а они гнались за ним по пятам, они стреляли в него, они бы распяли его, если бы могли… и еще ближе, еще ближе…
Они совсем рядом.
Брюс хотел отползти на другую сторону кровати – бежать оттуда – но там… был кто-то. Мама. Она лежала в его постели – бледная, голая, широко разведя ноги… и он хотел накрыть ее, спрятать, он хотел что-то сделать – она повернулась к нему, и она, она смотрела на него так…
Она смотрела на него, как будто его нужно было осуждать. Горящими глазами. Истово. Яростно. Она смотрела на него, как святая на грешника – но он ничего не сделал плохого, он не делал ничего плохого!
А может быть, это была Рэйчел?
Раздувая ноздри и поджимая губы, она спросила:
- Тебе не стыдно? – Он только хотел попросить ее укрыться. Он уже собирался уходить. Сейчас он уйдет, и все будет в порядке, а потом, может быть, она простит его. Он не прав, он ничтожество, он не должен, но она простит его: обязательно, потом, когда-нибудь…
Она протянула руку и ударила его по щеке.
И он ничего не мог поделать, не мог спорить с ней, не мог остановить ее – не хотел остановить ее. Все, что он мог, это попросить ее ударить его снова – потому что он никак не мог загладить свою вину, до сих пор, каждый день, а она была… так высоко. Недосягаемо. Он хотел попросить ударить его – потому что она могла и должна была ударить его, потому что она была в праве, и она ударила его снова, и она ненавидела его – конечно, она ненавидела его.
Но они. Они были здесь. Полицейские машины – как мухи. Они лезли из всех щелей, из всех дверей и окон – такие маленькие – и стреляли в него игрушечными пулями, а он хотел спрятаться в темном углу (мышей не видно в темноте, никому не видно в темноте…)
Он сказал, что он Бэтмен. Полицейскому. А тот не поверил.
Она смеялись над ним – все они над ним смеялись.
И они хотели убить его – потому что они всегда хотели убить его.
А потом кто-то схватил его за ногу – за голую лодыжку – и дернул вниз, и Брюс прошел сквозь пол, как будто пол был из патоки…
- Это невозможно! – Кричал он в паточной темноте. А вокруг кружила белая маска: так быстро, что казалось, будто на Брюса бросили белый обруч… - Верни все обратно! Так не бывает! Сделай обратно!
- Бэтси-Бэтси, - посетовала маска. – У тебя не бывает. Во сне нет правил – верно? – Маска остановилась и обросла телом. Джокер стоял перед ним и потирал руки, а Брюс был без маски, по-прежнему без маски, без своей собственной маски, и схватился за лицо руками. И Джокер. Джокер тоже смеялся. Ну конечно же, он смеялся. - Разве не чудно? Вот мы и договорились, где мой мир!
- Это не твой мир! Это мой сон. Убирайся вон отсюда!
И Джокер убрался. Сделав ручкой. Он юркнул вниз – еще ниже – и Брюс хотел пролезть за ним, потому что это был Джокер и Джокера нужно было преследовать, но патока лезла в глаза, лезла в уши и ноздри, набивалась в рот. У нее совсем не было вкуса – или был, нет, был, что-то вроде… как пена из огнетушителя! Она душила его, лезла в него, и он барахтался в вязкой липкой дряни… и она… она начала пульсировать. Как живой организм, вокруг него.
А потом появилось пространство. Какое счастье, какое облегчение. Этот мерзкий пузырь лопнул, а Брюс упал на пустую улицу. На готэмскую улицу – темно-серую, холодную и грязную. И пошел вперед – спасибо, спасибо, спасибо, теперь он был один и мог идти.
Этот переулок. Место, где убили его родителей. Суматошно, не разбирая – они топтали повядшие розы, возились в темноте, и Брюс крикнул им, что так нельзя – так не поступают, разве они не видели, что там цветы, разве они не могут делать… это… в другом месте? Здесь погибли люди. Это серьезно. Это трагедия. Разве их это не беспокоит?
Джонатан. Он медленно выпустил блестящий мокрый член изо рта и повернул к Брюсу лицо – медленно, будто спросони:
- Если Вы хотите записаться на прием…
- Да. Да, хочу! – Зачем-то ответил Брюс и клоун, хихикая, скомандовал:
- Тогда встань в очередь! – Он махнул рукой, и Брюса отбросило на два квартала. Они толпились, толкались, переминались с ноги на ногу и договаривались пройти по одному купону: втроем, впятером, ввосьмером. Брюс. Он тоже получил купон. Поднес к глазам и прочитал «Розыскивается…». Преступник. «Бэтмен». В кавычках, и еще раз – в кавычках. Человек, которого не было. Герой, которого прокляли. Он моргает и билет меняется. Во сне нельзя читать, во сне ничего невозможно прочесть, говорит себе Брюс. Разные полушария. Элементарные знания. Но если этого не может быть…
Значит, может быть очередь в три квартала. Билет на мюзикл – с летучими мышами – в его руке. И Джонатан, с открытым ртом. Джонатан, сосущий их члены – без остановки, без передышки, один за другим, раз за разом, сноровисто и жадно…
Может быть? А разве это уже не так, Брюс? Разве это не так?
Люди, в очереди. Брюс знает их. Психи из Аркхема, преступники, которых он посадил, и преступники, которых посадил Харви. Полицейские и охранники. Врачи и бизнесмены. В оранжевой форме – и в смокингах, пошитых на заказ. Господи Боже. Пресвятой Боженька. Здесь даже те, с кем Брюс сидел в тюрьме. В Китае. В Чикаго. В Лондоне.
Непостижимо. Невероятно. Все, кого он ненавидел – разве ты их ненавидел? – все стоят с ним в одной очереди. Зачерпывают черный воздух свободной рукой и отправляют в рот.
Кто-то белый и ненастоящий. Он выпихивает Брюса из очереди.
- Куда Вы меня тащите? – И Брюс знает, что Этот ответить. «Чтобы защитить». «Их защитить».
Но я ничего не делал? Ничего не делал…
Они не запирают его в камеру. Они вталкивают его в закусочную. Он стоит у кассы в Кинг-Бургере – Брюс не был в Кинг-Бургере с тех пор, как ему было семь лет и они с Рэйчел убежали от Альфреда.
- Как Вам приготовить насилие, мистер Уэйн? – По столу ползет таракан. Вся стойка. Извивающиеся, суетящиеся тараканы, с маслеными блестящими панцирями. А за кассой стоит Крейн (опять Крейн?). В костюме и в форменной шапочке. В маске, из которой лезут пищащие летучие мыши.
Недопустимо.
- Позовите менеджера. – И Альфред. Он отодвигает Крейна, держит его за плечи. Встает к кассе.
- Чем я могу помочь Вам? – Мыши. Они вырываются из маски. Взрываются стеклянные канистры с газировкой, отлетают краны. Брызги – во все стороны. Все это мыши. Мыши просятся наружу. Они вылетают из всех поверхностей, из ящиков, выбираются из-под полок и желобов, выползают из-под кассы. Они несутся к Брюсу, бьются об него, мечутся вокруг него, и они –
КУСАЮТ ЕГО!
Кусают его… кусают его…
- Мастер Брюс! Проснитесь.

Секс – проблема прошлого века, одиночество – проблема нынешнего. Нет смысла слушать дедушку Фрейда, он представить не мог, с чем нам придется побороться и в каком дерьме мы окажемся. Никогда еще человек не был так сильно оторван от человека. Я не говорю сейчас о равнодушии, об эгоизме и о паденье нравов – у любого поколения есть свой крикливый пророк, который повторяет старые истины и зовет себя посланником нового мира. Нет. Я говорю об Американском Синдроме.
Социопатия. Восемьдесят процентов больных – граждане США.
Социопатия может являться результатом как постепенного выпадения из социума, так и отсутствия начальных, первичных связей. Родители и дети. Мамочки-папочки и сладкие зайчики. Каждый восьмилетний засранец может снять трубку и позвонить в службу защиты детей, и его родители – его боги – превратятся в ответчиков.
Семейные консультанты. Пособия – в твердых и мягких обложках. Исследования. Методы. Ребятишкам читают сказки на ночь. Вдалбливают им в головы, что ребятишки должны быть счастливы, что две тачки должны стоять у них в гараже, две секретарши ждать в офисе и два собственных чада – в детской, когда настанет время подсчитать очки. Если счастье будет не полным – есть таблеточки. Лучше начинать пить их с трех лет. Чтобы не плакать. Избежать гиппер активности или рассеянного внимания, заниженной самооценки или вредных мыслей. Папа и мама. Их произведение, их достояние, долгосрочный вклад. Это существо играет на гобое и скрипке, учит французский и делает проект по естествознанию – вулкан из папье-маше, с желатиновой лавой. Их гордость, их маленькая драгоценность.
Они так стараются – эти папы и мамы. Буквально выбиваются из сил. Они выстраивают стены из умных книжек вокруг себя, и у каждой семьи есть свой психиатр. Когда чадо дорастает до восьми-двенадцати годов – весьма вероятно – психиатр становится криминальным. Потому что ребенок запомнил сто заповедей из серии «Что делать стыдно», «Глупо», «Не стоит», «Не так поймут», но никто не объяснил ему, что такое добро и зло. Родителям показалось: это в порядке вещей. Они решили: это слишком банально. Интеллектуальные, преуспевающие, в дорогой обуви, с неброскими роскошными часами. С ребятишками в кроватках и двумя машинами в гараже. С годовым доходом – от семидесяти (пироги и индейка) до двухсот тысяч («Вдова клико» и мусс из свежей малины посреди зимы). Огромный отрезок. Колоссальный. Норма охватывает весь средний класс. Весь высший класс. Эти люди – все они трудятся на фабрике по производству социопатов. Они были слишком либеральны, свободны от предрассудков и багажа религии. Их дети услышали про десять заповедей, когда десять заповедей уже не принимают на веру. Они были слишком благополучны, чтобы представить: их чадо – маленький Омен. Они были слишком беспечны. Слишком циничны. Слишком открыты для всего нового. Слишком зажаты. Слишком равнодушны. Слишком любвеобильны. Велика вероятность того, что они мертвы. Слишком мертвы. А их дети теперь – Перелетные Пташки.

Она припаркует свой подержанный форд «Капри» на другой стороне улицы. Выйдет из машины. Перейдет дорогу. Она еще раз сверится с номером дома, заранее достанет свой блокнот. Глубокий вдох. «Метла-Помощница».
Она толкнет калитку и подойдет ко входу. Позвонит в дверь. Ей откроет светло-серая женщина с пучком жидких бесцветных волос. Пока она будет мяться на крыльце – пытаясь не лгать и не выдавать правды, пытаясь быть более натуральной и более убедительной, - женщина улыбнется. Ее улыбка. Невероятные голубые глаза. Эта женщина – почти старуха – уже не будет похожа на ангела, но по-прежнему останется шкатулкой с сюрпризом.
Джоан Агата Маргарет Лиланд. Она зовет себя – про себя – Джоан, и лучше бы коллегам называть ее так же: ведь коллеги будут поздравлять ее, хвалить ее, помогать ей, может быть, немного завидовать ей. Она стала главой лечебницы. Первой женщиной – главой лечебницы Аркхем. Это повод для гордости: у Джоан должен быть повод для гордости.
Доктор Лиланд. Пусть пациенты называют ее доктор Лиланд. Это всего лишь белый халат и табличка на столе: «Доктор Дж. Лиланд». Ничего похожего на личный контакт, на нее, ничего слишком интимного или слишком враждебного.
Джонатан Крейн. Джокер. Если пытаешься вести доверительные беседы, пусть тебя зовут по-имени. Если пытаешься вести доверительные беседы с преступниками, достигшими вершины в области манипулирования и провокации. Если имеешь дело с доктором Крейном или Джокером. Ты вряд ли подберешься достаточно близко, а они приложат все силы, чтобы не только подобраться к тебе. Они хотят причинить тебе вред. Задеть тебя. Ранить тебя. Только чтобы отстоять границы. Может быть, чтобы удовлетворить свое эго. И лучше – когда они будут звать тебя по-имени и копошиться в твоих мыслях. Лучше не реагировать слишком остро на это имя. Лучше представить, что речь идет не о тебе. И поэтому стоит представиться им Агатой.
Стоя на крыльце у этой женщины. В глухом мешке – из запаха прелых листьев, бензина и моря. Мисс Лиланд представится:
- Добрый день. Я – Агата Лиланд. Мне хотелось бы побеседовать с Вами насчет Джонатана Крейна. – Она протянет руку, и попытается улыбнуться в ответ. Эта женщина пригласит ее в дом. Посадит ее за стол. Она скажет:
- Конечно-конечно, пожалуйста! – Все еще улыбаясь.
Она предложит ей плед и извинится.
- Ужасно холодно. Жуть! Это все ветер из бухты. – Она предложит:
- А может быть – кофе? – И сощурится, кивнув своему последнему слову. Ее кофе с коньяком. Сладкий чай с ромом. На чистой кухоньке, где нет ни одной новой вещи. На кухне аккуратной и одинокой женщины.
Она признается:
- Я даже не знаю, что рассказать Вам… - Присядет и тут же подпрыгнет. Разольет кофе по кружкам. Суетливая и суматошная, нелепая и уютная. Эта женщина, которую никто и никогда не назвал бы красивой. Поношенная женщина. Подержанная, как форд «Капри». Она чем-то напомнит мисс Лиланд Харли Куин.
- Спрашивайте, спрашивайте! Я так давно ни с кем не говорила о Джонни… - Ее коньяк и ром. Она снова сощурится:
- Пьянство – худший грех, но Господь не хотел, чтобы мы мерзли. – И она закашляется. Тяжело и надсадно, держась за грудь. Пытаясь закрыть рот. Цепляясь за столешницу. Ее худое бесполое тело будет трястись – все, а она будет давиться кашлем, как при туберкулезе, и Джоан попытается помочь ей, но женщина отстранится. Джоан. Она будет сидеть и ждать, сложив на коленях руки: как послушная школьница. А когда кашель пройдет, она скажет:
- Я слышала, что в Вас стреляли.
Она скажет:
- Мои соболезнования.
И эта женщина. Маленькая перемена в ее лице – после большой. Ее лицо будет непросто больным – оно будет сумрачным и озадаченным, всего пару мгновений.
- Даа… - Проговорит она. – Правда. – А потом заведется снова и даст Джоан подставку под кружку. – Прозвучит немного зло – но зато теперь я не замужем. – В ее движениях. И в отсутствии движения. Есть что-то от балетной танцовщицы.
Она перекрестится и скажет:
- Правда, нет добра без худа. Моя подруга тоже мертва. Ей повезло меньше.
Доктор Лиланд спросит ее:
- Вы что-нибудь слышали о Джокере?
Та нахмурится:
- Игральная карта? – И просияет: - Я неплохо играю в покер!
Джоан спросит:
- О газовой атаке на острове Нарроус? – О всех этих ужасных событиях?
- Я что-то слышала… - неопределенно пошевелив пальцами.
В новостях?
- Я не смотрю новости.
В газетах?
- Нет, я не читаю газет!
Почему же?
- Там не пишут ничего приятного или забавного – а беда найдет меня сама.
Она пожмет плечами и заглянет Джоан в глаза.
- Так о чем Вы хотели узнать, дорогая?
Обо всем, что касается Джонатана. Каким он был, когда Вы взяли его… на воспитание? Как переживал смерть отца? Какие отношения вас связывали? Как он почувствовал себя в новой школе? Завел ли друзей? Был ли у него любимый предмет? Девушка? Хобби?
- Мои мальчики… - скажет она, глядя в сторону. – Знаете. Все, чем я могу похвастаться – это мои мальчики. Джек. Джонатан. Когда Джеки пропал… ушел… через пару месяцев нам предложили вступить в программу. Герберт хотел подзаработать. А я отнеслась к этому… как к подарку судьбы. – И она улыбнется.
Не отводя взгляда, не меняя позы. Положив подбородок на скрещенные запястья. Она будет рассказывать:
- Конечно, я не могу назвать Джонни своим ребенком… но ведь его мать не хотела этого делать, верно? – С ее ирландским акцентом. Ирландской горячностью и натуральностью. – Женщина не должна так поступать. Не имеет права так поступать.
И она спросит:
- Еще кофе, милая?
Она расскажет о комнате, в которой они жили. Ее мальчики: один, а потом – другой. Она скажет много бесполезных вещей, о своем собственном ребенке. О контрасте. Скажет:
- Между ними – как морская впадина. Разные, как день и ночь.
Она скажет:
- Джонни столько времени уделял учебе.
Скажет: нет. Она не часто его видела.
Она скажет:
- У Гера появилась какая-то новая штучка, и было довольно тихо. Забавное дело: мои мальчики занимались совсем разными делами, а оба чинили мне проигрыватель. И выходило.
Ее улыбка. Каждый раз – это похоже на чудо. Каждый раз: она сама выглядит удивленной. Она не знает о случайных половых связях своего дорогого Джонни. О том, что он маниакально жрал антидепрессанты. Викадин и литий. Она не знает, что он сошел с ума. Стал преступником. Попал в Аркхем. Она не знает о его больших грехах и мелких грешках. По-прежнему гордится его стипендией и табелем. И не думает о том, что случилось с ее ребенком.
Она говорит:
- Мы не дарили друг другу подарков. На общие праздники. И я не знала, когда у него день рождения. Я не помню даты: веду записи, а здесь было нечего записывать. – Избирательно слепая. Спасенная от мира. Она говорит:
- Мы договорились об этом, потому что у него не было своих настоящих денег. – И ей приятно об этом вспоминать. Ее мальчики. То, чем можно похвастаться.
Замуровав себя в каменный мешок из семейных альбомов.
- Эта девочка. – Девочка, которая умерла в ночь выпускного бала. Ее пришлось опознавать по снимкам дантиста, ее друг навсегда остался парализованным. Но эта женщина скажет:
- Это ужасно, просто ужасно. Но кто виноват в дорожной аварии? Случается всякое.
Она прибавит:
- Джонни уехал на следующий день. В ту ночь… он буквально был не в себе. Он так горевал об этой девочке. Кажется, он был влюблен в нее.
Заткнув уши. Обклеив окна детскими рисунками. Она пугает. Удивляет. Восхищает.
По сути – как всякая другая мать.
И, к вопросу об альбомах. Джоан спросит:
- У Вас есть его фотографии?
- Только одна. – Она полезет в буфет: не нагнувшись, а присев на корточки. И она, конечно же, будет говорить. О том, как Джеки любил фотографироваться. О том, что Джонатан, бедный мальчик, даже зеркалу не мог улыбнуться толком.
На фото, они стоят в три ряда. Выпускники. «Мальчики и девочки». Потенциальные убийцы, потенциальные трупы. Потенциальные пациенты. Преследователи и жертвы. И спасители, не забудьте про спасителей.
Джонатан Крейн – худой пришибленный подросток. Тонкое, ломкое запястье касается лба. Он закрывает лицо от вспышки.
В своем блокноте, доктор Лиланд пишет:
«Скрытность. Закрытость».
Она пишет:
«Отрицание вины».
Пишет:
«Десоциализация»
Пишет:
«Негативная реакция на яркий свет. Внимание? Публика? Химия?».
И эта женщина. В перерыве между кудахтаньем и семейными фото. Она спросит:
- А чем он Вас, собственно, так интересует? – Лукавая и хитрая, и доброжелательная до отвращения.
Джоан ответит:
- Мы… работаем вместе. – Она хотела соврать по-другому, но ей не удастся соврать. Здесь лучше не врать. Только не выдавать всей правды.
Джонатан. Ни одного письма из колледжа, ни одного звонка, ни одной открытки. И Джоан пишет в блокноте: «Забыть, как страшный сон».
Она расскажет, что Джонатан стал доктором. Заметным психиатром. Выдающимся химиком. Она расскажет об Аркхеме. О том, как ответственность – им управлять.
А женщина спросит – всплеснув руками, не меняясь в лице.
- Господи! Уж не роман ли у вас? А сколько ерунды я наговорила…
Эта женщина. Избирательно слепая. Давно закончившаяся. Без своей истории. По сути: как любая мать.

Боль. Она рождается где-то совсем глубоко и докатывается до стенок, а твоя главная задача – удержать ее внутри. Боль может быть не слишком яростной, но глупо рассчитывать, что боль будет с тобой… нежна. Она может быть возмездием. Тревожным сигналом. Сигналом к действию. Иногда – она может быть избавлением. Оправданием. Она не несет с собой удовольствие, но как часто она приносит покой.

Криминальные психиатры немногим отличаются от школьных психологов. Им нравится задавать глупые, по сути своей бесполезные вопросы.
«Ваша сексуальная ориентация?»
«Могли бы Вы ударить человека?»
«Могли бы Вы в случае крайней необходимости пойти на убийство?»
«Могли бы Вы причинить человеку физическую боль?»
Джей без ума от последнего вопроса. Одно время, это стало его любимой угрозой.
- Джонни! Шевелись быстрее, а то как причиню тебе… боль физическую. – Хорошая шутка. Она действительно заставляла меня смеяться.
Совсем другое дело, когда ты шестнадцать раз в одном тесте пытаешься отвертеться от «немотивированной агрессии». Шестнадцать раз – это совсем не смешно. Все равно, что писать на классной доске строчки мелом.
«Я не убийца, я не убийца, я не убийца…»
«Я не гей, я не гей, я не гей…». Это покажется странным, но я действительно не понимаю, какое отношение моя сексуальная ориентация и мой психологический пол имеют к моим сексуальным контактам. Если бы я мог выбирать… мог ли я когда-нибудь выбирать? Как правило, мои партнеры выбирают меня – а я охотно или неохотно соглашаюсь с выбором моих партнеров. В школе, я надеялся завести девушку. В университете – в определенный период – я тоже надеялся завести девушку. Не сложилось. Они упорно не выбирали меня, а мой выбор их не беспокоил. Стайки хихикающих девиц. Существа из лоскутков. Развевающиеся локоны, подлетающие юбочки. Они вызывали у меня скорее симпатию, нежели отвращение.
Я… мог бы. Жениться. Заработать нужную сумму. Купить нам дом. Может быть, завести детей. Может быть, завести календарь. Праздновать праздники. Помогать ребятишкам делать уроки. Спать рядом с кем-то – всего лишь спать – в настоящей безопасной кровати. Но по какой-то необъяснимой причине, я вызываю о у них агрессию. Немотивированную. Мисс Доуз. Моя мать. Моя мачеха.
Мои одноклассницы. И одногруппницы.
Но мне… мне хотелось бы. Пойти на настоящее свидание. Дарить ей цветы. Провожать до дома. К тридцати годам, об этом думать смешно: ты уже почти успел прожить жизнь, а такого рода отношения… как учиться рисовать или танцевать. Нужно успевать вовремя. Мое «вовремя» прошло лет пятнадцать назад. Это обидно – но я ни черта не могу с этим поделать.


Джокер. Он говорит:
- По команде – «Джонни, который час?». Любой вопросец про время.
Доктор Джонатан Крейн. Он объясняет:
- В данной конкретной ситуации, твои шансы – примерно 20% на 80.
Робин слушает его голос, по дороге до пристани. Слушает его голос, ковыряясь в тесной кабинке женского туалета и натягивая костюм.
Стараясь все сделать правильно. Робин заново прокручивает в голове каждое слово, но голос доктора Крена, против его воли, раз за разом заглушается другим.
- Берешь – бомбочку. Хо-рооошенькую, сладкую, дельную бомбочку. Подныриваешь поглубже. И шлепаешь ее ко дну. Или к бортику.
Надевая свои вещи поверх костюма. Заранее вставив в рот респиратор и подняв воротник куртки. Чувствуя себя последним дураком. Он выходит из унылого и холодного пляжного сортира, ноги вязнут в мокром тяжелом песке.
Здесь нет туристов. Нет детей и влюбленных. Восхищенной публики. Довольных людей. Только мусор и чайки.
Робин слушает голос:
- Задача осложняется тем, что ты имеешь дело с Барбарой Гордон, и тем еще, что ваша ценность резко упадет, если вы закрутите сопливую подростковую интрижку.
Яхта под названием «Меркурий». У второго причала. Метрах в пятистах. Робин не должен подходить к ней, не должен раньше времени вынимать «липучку», по возможности – его вообще не должно быть видно. Если его поймают – его убьют. Или порежут. Или подожгут. Если он не справится… лучше не думать о том, что будет, если он не справится.
- Держи нос по ветру – это будет не трудно. Чего-чего, а ветерка я обещаю полные карманы и горсточку в лапки. От ребятишек держись, как можешь, дальше. А если тебя возьмут за задницу – вини себя, тупорылого.
Он и Барбара. Они могли бы гулять здесь. Может быть, даже до лета – даже не в ясный день. Они бы шли по линии прибоя – держась за руки – и отскакивали бы от набегавших волн, пытаясь обхитрить океан.
Одиночество, сырость и мусор не имели бы больше значения. Вдвоем – смеясь – они бы видели жизнь совсем по-другому, видели ее простой и прекрасной, как серебряный доллар.
Бултыхнувшись с причала в воду – как кулек. Робин подумал о том, что она холодная и тяжелая – такая же, как песок, и о том, что сейчас она навалится сверху, и он не выберется из-под нее.
Этих двух умных великих людей Робин спросил:
- А что Вы вообще о ней знаете?
Спросил:
- Что будет, если я справлюсь?
И доктор ответил:
- Я знаю о ней чуточку больше тебя и могу одолжить тебе свои очки, чтобы ты увидел и узнал столько же.
Джокер ответил:
- Возьмешь с полки конфетку, зайчик.
И похлопал его по плечу. А где-то рядом с вопросами, мистер Джей пообещал – так же сердечно и ласково:
- А если ты вдруг вовремя не нажмешь кнопочку. Сладкий. Пожалеешь, что родился на свет. Твердая гарантия от Лоид-Банка!
И Робин поплыл к яхте.

Она наклоняется и швыряется вещами из ящика. Дорогие платья. Брючные костюмы. Форма чер-лидерши. Это место. Раньше здесь была мастерская художника, и художник заказал стеклянные потолки – чтобы все солнце, если солнце будет, досталось ему и его картинам. У художника была жена, а у жены художника был сад. Она сажала розы и дарила их мужчине – каждое утро, и утро за утром, и пока смерть не разлучит вас. А однажды эта сильная женщина – сильная настолько, что решалась дарить мужчине цветы, - вошла в мастерскую, прямо из теплиц. Она была в комбинезоне, в земле, лицо вспотело и раскраснелось, руки в перчатках пахли резиной и химическими удобрениями. А его натурщица – чистая и теплая, сливочная и классически-античная. В белой простыне – которой десять тысяч лет, которую рисовали и роняли вниз десять тысяч великих мужчин.
Эта девушка. Эта женщина. И ее мужчина-художник. Не нужно было слышать стоны из-за стенки или видеть член в дырке, чтобы понять, что произошло. Сильная женщина – настолько сильная, что смогла обойтись без истерик и объяснений, - вернулась в свою теплицу. Сделала то, что нужно было сделать. Обошла дом. Заперла наглухо окна и двери. И все они умерли – все они трое и их чайные розы. Отравились химическими удобрениями из теплицы, из живописного садика.
Когда Барбара прочла историю в газете, история показалась ей печальной, красивой и завершенной.
Для Ядовитого Плюща, Пэм Изли, этот дом – почти что манифест. Она счастлива каждой минутой, что живет в нем. И никто не придет сюда ее потревожить. Никто не решится слазить внутрь или выставить на продажу участок.
Памела Изли. Иви. Рассерженная Ева. Она откатывает к стене театральные вешалки, на маленьких скрипучих колесиках. Прижимает к груди Барби новые и новые тряпки – новые и новые платьица. Все новые «плечики» – к ее подбородку и горлу.
Когда она ходит. Сногсшибательная рыжая Иви. Когда поднимает руку или поворачивает голову. Когда сидит на стуле – или, может быть, спит в постели. Она поразительно ненатуральна. Карикатура на женщину. Подделка под женщину.
Каждый жест – подражание.
Каждая поза – предложение.
Каждая секунда – напоказ.
Каждый шаг – вперед. К цели, которой она не видит. К цели, которой не существует.
- Может быть, «Девочка-Школьница»? – Спрашивает Иви. Она полна энтузиазма. Она не говорит с Барби, не говорит с Харли: одевая куколку, она спрашивает себя и только себя.
Голос Харли доносится из соседней комнаты.
- Рыжик, у тебя есть молоко?
И Иви кричит – по-семейному раздраженно:
- Ради Бога, Харл! Выберись из холодильника и займись делом!
Ядовитый Плющ. Памела Изли. Живое произведение искусства – выращенное в теплице, на химических удобрениях, результат селекции и кропотливого труда, дитя чьего-то больного воображения.
Она выглядит так, как будто раньше была мужчиной. Она – все, что мужчина прицепил бы к женщине, если бы создавал крошку своей мечты.
То, как качаются ее бедра. Как рассыпаются ее волосы и размыкаются губы. Ее взгляд – чуть исподлобья. Ее шаг – кошачий и вкрадчивый. Секс – в каждом ее выдохе и вдохе. Идеальное представление о женской красоте и сексуальности – сконструированное и заимствованное марсианами. Девочка в маминых туфлях, румянах и помаде. Имитация женщины.
А что насчет мамы, Барби? Как насчет твоей мамы? Домохозяйка, которая всегда ждет, вовремя целует и разогревает ужин в три часа ночи. С консервативными белыми локонами и серебряными сережками. Твоя мама. Мечта американского мужчины. Представление о женщине, сконструированное и заимствованное марсианами.
Харли размешивает длинной ложкой мед в молоке. Протягивает Иви стакан. Прижимает стеклянную стенку к бледной щеке.
- Выпей. Пей, рыжик, не упрямься. – Как будто она больна простудой. Всего-навсего.
И Барби говорит:
- Как насчет галстука?
Харли спрашивает:
- На голую шею? – Две эти женщины. Они смотрят друг на друга слишком пристально. Почти враждебно.
Харли делает большой глоток – набирает в рот теплое молоко, ее щеки раздуваются, по-детски и комично. Она делает шаг вперед и поит Иви: рот в рот. Так поступают с голубями. Иногда – с маленькими детьми. И Барби это не привиделось: две женщины, они целуются.
Барби морщится:
- Почти «игра в снежки».
- Какие штуки знает наша малышка! – Голос Харли искажается. Голос писклявой куклы.
- Я думаю, здесь должна быть жилетка. – Уточняет Памела. Она облизывается губы. Вытирает широким жестом. Почти мужчина. Идеальная женщина в мужском исполнении. Идеальный мужчина – в женском.
Она говорит:
- Блузка, жилетка, жакет. Чем больше слоев, тем лучше. Пусть он зальет слюной пол.
Обрывистая, категоричная речь. Командный тон. Ядовитый Плющ работала одна – пока не появилась Харли.
Занималась только растеньями, была только активисткой. Пока не появилась Харли.
Не нуждалась ни в ком и была свободна. Пока не появилась Харли.
И была самой одинокой женщиной на Земле – но Барбаре Гордон этого незачем знать.
- Пусть будут слои и галстук – по голой шее. – Предлагает Барби. – И снять его в последнюю очередь.
Иви улыбается. Кивает. Рассыпаются ее рыжие волосы.
- Я хотела бы это увидеть. – Харли протягивает к ней руку: «Договаривай до конца». – Нет, не так. – Соглашается Иви. Поправляется: - Я заплатила бы, чтобы на это посмотреть.

- Ты представляешь себе… больной ублюдок! Ты представляешь, что вы творите?
- Да, да… - Признался Джонатан, втянув голову в плечи и глядя на Брюса снизу вверх. Беспомощно. Просительно. С легким оттенком издевки. – Но я ничего не могу поделать – я никогда ничего не могу поделать.
- И сейчас? – Брюс схватил его за волосы и оттянул назад его голову.
- Ничего. – Растерянно и покорно ответил Джонатан. Его глаза. Они блестели, они звали, они говорили: «Я маленький и слабый – иди ко мне и получи с меня все, что хочешь получить». Они говорили: «Мы оба знаем, что это игра, переходи к делу, переходи к делу». Несокрушимая сила слабости. Диктатура великого «Да». Культ послушания. Стена согласия.
«Это все твое, это все тебе».
И разумеется, Брюс взял то, что принадлежало ему. Он поцеловал Крейна – грубо, остервенело, и в то же время почти бесстрастно. Ничего похожего на желание. Ничего похожего на любовь. Только синие печати и раскаленные клейма.
- Сейчас? – Голос может быть эффектно хриплым. И обременительно хриплым. У Брюса пересохло горло, он вот-вот должен был закашляться и с трудом мог говорить. Собственно: не было предусмотрено, что он по-прежнему будет говорить.
- Ничего. – Повторил Джонатан с наигранным сожалением – и повторял еще не один раз, пока Брюс раздевал его, закидывал его ноги себе на плечи. Брал его. Трахал его. Прокрутить по новой.
- Ничего. Абсолютно. – Шептал Джонатан, лежа рядом с ним, и мокрые черные пряди липли к его мокрому бледному лбу.


Сэлватор Маррони. Когда-то он был еще одним нахальным и амбициозным сутенером в бизнесе, где и так слишком много нахальных сутенеров. Когда-то, Сэл покончил со своим прибыльным делом и соскочил на нижнюю ступень – на самую нижнюю ступень. Сэл работал «кувалдой» - вышибал деньги и наглость из должников Кармина и прочих несимпатичных Кармину людей.
Когда-то, Сэл был сопровождающим. Хэнч-мэном. Подручным. Когда-то, Сэла трахала дочурка Кармина. София. Ее называли Гигантшей, она была чуть меньше и чуть привлекательнее гориллы в зоопарке. Когда-то, Сэл покупал ей цветы и конфеты ко дню Святого Валентина.
Лизал подошвы ее папочке. С лицом благодушного идиота, Сэл терпел вспышки ярости и помойные реки. Ругань и побои. Школу Жизни, в пяти томах. Полный комплект Кармина Фалькони.
Сэл терпел и ухмылялся до тех пор, пока Джонатан Крейн не оказал ему услугу. Пока Джонатан Крейн, господин доктор, не выжег Кармину мозги – раз и навсегда.
Разумеется, Сэл оказался в правильном месте в правильное время. В правильном положении. С правильными людьми. Пару дней назад – он всерьез волновался, что Кармин скормит его полиции, и Сэл закончит свои дни в камере-одиночке. Теперь – он смело мог сказать, что был правой рукой Кармина. Его доверенным лицом. Его другом. А Кармин был его братом или даже отцом. Всем самым лучшим и самым значительным, что было в жизни Сэлватора Маррони.
А когда сынишка Кармина – первосортный и конченный кусок дерьма – стал поднимать свою корявую головку. Тогда фрики снова оказали Сэлу услугу. И мальчик сел – надолго. Мальчик учился обходиться без передних зубов, без заботы и защиты, без папочкиной тени: где-то очень и очень далеко.
И все-таки, какую бы неоценимую помощь на оказали Сэлу Маррони Эти. Вот Эти. Каждый раз, когда Сэлу приходилось иметь с ними дело, Сэл молился Деве Марии Благодатной и обещал себе – довольно спокойно, довольно буднично – построить церковь на пересечении Вашингтон и Олд-Сквер и сделать ребенка Софи.
- Не нервничай так. – Советовал Джокер охраннику, водившему металлоискателем по его фиолетовому пальто. – Я чист, как небо весеннее. – Поклялся Джокер, и Сэл сделал охраннику знак просветить еще раз. – Даже пилочки с собой не брал! – Клоун укоризненно посмотрел на него, и Сэл приложил неимоверные усилия, чтобы не заерзать на стуле.
Лодку слегка качнуло, качнулся стакан на столе, блики от воды разошлись по стене, по столешнице – и Сэл Маррони вздрогнул, краем глаза заметив движения.
«Разумеется», сказал он себе, натягивая на физиономию усмешку, «Все мы здесь хорошие друзья».
Доктор остался за линией охраны. Они пришли вдвоем – и это Сэлватору не нравилось. Собственно, ему не нравилось уже то, что они пришли. Что Эти пришли. На него территорию. Вдвоем. На лодку. С безоружным Джокером. Очень интересно.
Доктор Крейн остался стоять за линией охраны, но никто не брал его под наблюдение – под прицел – потому что никто не хотел поворачиваться к Джокеру спиной.
Давайте будем откровенными. Будем честными и открытыми. У нас у всех есть оружие. Мы все жаждем им воспользоваться. И неизвестно, насколько хорошо Вы с ним управляетесь, господин доктор, но лучше бы нам и не узнавать…
- Сэл. – Очень внушительно. Ладони Джокера легли на столешницу. У кого – у кого, а у этого подонка руки не дрожали никогда, ни при каких обстоятельствах. Сэлу приятно было думать, что с клоуном уже случилось все плохое, что могло случится.
«Сэл», сказал Джокер. Любопытно, очень любопытно.
- Я ужасно обеспокоен. – Признался клоун. – Я хочу нести прощение и любовь – я хочу нести людям радость – но я не вспомню ни разу, когда ты мне… не подгадил. – Он облизнул губы. Мокро. Масляно. Тошнотворно. Он говорил, а Сэл Маррони наблюдал за тем, как Джокер садится. Всеми силами отвлекая внимание от своей грузной покореженной фигуры. От мучительного тяжелого движения. Кто-то либо хорошенько треснул его по хребтине, либо отправил «в дальнее плаванье» с Уэйн-Бридж. В любом случае, этот кто-то был редкостный дерьмохлеб. Потому что живой Джокер нарисовался теперь перед Сэлом Маррони. Потому что начатое дело нельзя бросать на полпути.
- Давай-ка вспомним, - предложил клоун, - наше маленькое первое свидание.
Ходят слухи, думал Сэл, что эта ядовитая жуть теперь летает. Может быть, появились газовые гранаты или что-нибудь в этом роде. Если выпустить здесь эту штуку, не поможет никакая охрана. Даже Дева Мария не поможет.
- Ты натравил на меня копов, Сэлли, я вдоволь не напрыгался вокруг костра.
Особенно, Дева Мария.
- А кострик, к, слову, дорогого стоил. Ох. Сэлли-Сэлли! Все мы делаем ошибки, но у тебя – у тебя уже дурная привычка!
Восемь стволов. Все смотрят в его сторону – а толку-то, если Джокер не против, чтобы на него смотрело восемь стволов.
- Ты знаешь, что делают с плохими мальчиками и их плохими привычками… Сэл? – Джокер смотрел на него. В упор. Всерьез. Размалеванный мертвяк, человек, залитый кровью. Сэл Маррони верил в разумную жестокость. Верил в деловой подход и навыки предпринимательства. Сэл Маррони чувствовал, что Джокер неизбежен, и знал, что от него лучше держаться подальше.
- Их наказывают! – Радостно сообщил клоун и визгливо расхохотался.
- Как насчет компенсации? – Предложил Сэл Маррони, стараясь не меняться в лице.
- Компенсации? – Изумился Джокер. – Я чудом не сдох, Сэлли! А моя команда? – Очень прочувствованно. – Мои ребята? – Он выдержал драматическую паузу. – Конечно, есть парочка вещей, которые ты можешь для меня сделать. Да, да.
- Я слушаю тебя. – Покорно выговорил Сэл.
- Ты слушаешь? – Джокер накренился вперед, недоверчивая улыбка расплылась по его физиономии. Кажется, ему это казалось очень забавным. – Конечно, ты меня слушаешь, Сэлли! А куда ж ты, мать твою, денешься? – Сэл улыбнулся в ответ. Даже выдавил из себя смешок или два. Посмеяться вместе с Джокером. Однажды, это умение может спасти ему пару обрезков жизни.
То, что осталось от его жизни. После Бэтмена – из-за которого Сэл не может ходить без боли. После Дента – из-за которого Сэл не может лежать без боли. София дарит ему ароматические свечи. Санта-Клаус – больничные коробки с викадином.
- Длинный Хэллоуин. Охота за яйцами. Битва за Готэм. Снова Битва за Готэм. – Меланхолично рассуждает Джокер. Пока не поздно: лучше бы отвлечь его от этой темы.
- Что я могу сделать для тебя? – Сердечно и покаянно спрашивает Сэл.
- Ты когда-нибудь слышал о Чокнутом Шляпнике?
- Странно было бы, если бы я о нем не слышал.
- Слышал, где он обретается? – Навострился клоун.
- Это нетрудно узнать. – Ответил Сэл: немного самодовольно.
- Верно, верно. – Подтвердил Джокер задумчиво. – От тебя ничего не скроешь, Сэлли. Ровным счетом ничего не скроешь. Послушай, - он забарабанил по столешнице грязными пальцами. Слишком грязными пальцами.
Крейн у стены шевельнулся. Охранник рядом с ним дернулся, направил на доктора пистолет. А док всего-навсего сменил позу: застоялся на месте.
- Мне нужна одна его вещичка.
- Достанем. – Пообещал Сэл. В определенном смысле, он чувствовал облегчение.
- Не перебивай! – Рявкнул Джокер и тихо хихикнул. – Мне нужны его карточки, Сэл. Его чудные белые карточки.
Сэла Маррони не беспокоило, какая часть его планов известна Джокеру. Никогда не беспокоило. Сэл Маррони подозревал – в последнее время, все чаще, - что Джокер знает все.
- Ты можешь забрать их из любого удобного тебе места. – Грязным теплым пальцем, Джокер вывел название на блестящей столешнице. Сэл кивнул. Одним махом, клоун выдул из стакана воду.
- Чудненько, Сэл. Просто чудненько. – Он повернулся к доктору и спросил. – Эй, Джонни! Который час?

Вещи, вещи, вещи. Вещи, которые только мужчина может сказать мужчине. Вещи, которые только ирландец может сказать ирландцу. Мы все родом с изумрудного острова – мы родом с другой планеты. Каждый ирландский мальчишка умеет драться. Каждый в детстве слышал «O my sadness, o my joy». У каждого ирландца глаза с другим фокусом. Свой взгляд на преступников, не любовь и на дом.
Только ирландка могла родить ребенка – которого с удовольствием спустила бы в унитаз. Полюбить его. И душить малютку, потому что кавалер обгадил их семейный маленький рай.
Только ирландка могла жить с моим батюшкой. Развод – непонятное слово. Нельзя – нехорошее слово. Он может бить тебя и твоего сына. А ты должна улыбаться – ты должна терпеть. На ночь, ты споешь своему ребенку «O my sadness, o my joy». Когда-нибудь, он тоже разучится плакать.

Эти скучающие девушки – девушки на миллион долларов. Робин вынырнул рядом с их «лодочкой», у причала – и ему предложили подняться на борт.
Середина осени – не сезон бикини. Но бикини им не требовалось. Даже в холщевом мешке, любая из этих дам имела бы товарный вид. Даже к холщевому мешку крепился бы правильный ценник.
Они пили глинтвейн с корицей, и скуластая немочка с тяжелым выменем объясняла: правильно произносить – «глюнтвайн». Эти девушки. Пятнадцать-двадцать тел класса люкс. Они передвигались по палубе, подпиливали ногти, поправляли шляпки. Они обходили вокруг Дика – кружили вокруг, как акулы. Пятнадцать разворотов Плей-Боя. Пятнадцать рекламных страниц маминого «Vogue». Красота в апогее. Мечта, доведенная до абсурда.
Не вежливо мастурбировать в обществе пятнадцати очаровательных женщин. В принципе – не вежливо. Пожалуй, это Робина и удерживало. Чувство приличия. Чувство уместности.
Он сидел рядом с ней в шезлонге, и Даяна – невероятная и бесценная. Она рассказывала:
- Я недолюбливаю такие поездки: мы торчим у пристани, а меня укачивает. – Она водила пальчиком по ободку стакана.
Она спрашивала:
- Ты уже согрелся? Так лучше? – Запрокидывала голову, чтобы убрать волосы, и продолжала.
- Я не видела Брюса уже полгода. Иногда мне кажется, что он завел себе какую-то проблемную подружку.
Всеблагой Боженька. Если – чтобы иметь все это – нужно быть Брюсом Уэйном. Хотел бы Дик Грейсон им быть.
- Знаешь, - говорила Даяна, поправляя кожаные браслеты на тонких запястьях. И на тонких лодыжках. – Раз в месяц они ругаются, и Брюс старательно доказывает, что он… Брюс. – Она улыбается. Тонко и сдержанно. Ее загар с медным отливом. Темные и светлые пряди. Индейская тематика.
Она говорит:
- Хотела бы я на нее посмотреть. Столько времени кружить Брюсу голову. Я еще не видела женщины, которая бы его так… волновала.
А как же ты?
- Я? – Она хохочет и прижимает руки к груди. – Я? – У нее красивая грудь. Это видно даже под свободным свитером. – О, Господи, нет! Ни разу! Никогда!
Он либо идиот – либо гей.
- Я тебя обожаю, маленький мой. Так мило. Напомни – как твое имя?
Ричард. Для друзей – Робин.
- А разве Робин – не Роберт? – Он хмурит свои темные брови. Небрежно и весело отмахивается. – Черт с ним. «Летай, малиновка, летай!».
Эти девушки. Они играют в карты. Переговариваются. Сплетничают в полголоса. Пьют. Они похожи на восточный гарем, и Даяна говорит:
- Дик – странное сокращение. Ни за что, ни про что – назвать человека членом. – Она смеется. И гладит его по щеке. – Не обижайся, милый. – Закинув руки за голову, вытянув ноги. Она рассуждает. – Наверное, когда-то это было почетно. «Такой Дик – что наверняка дик». «Самый дик из всех диков». – Она больше не кажется веселой. Скорее, печальной. Слишком опытной. Слишком мудрой. Слишком много всего повидавшей.
- Будем думать: Брюс еще не вышел из этого времени.
Голос Мистера Джей в наушнике – он как будто ненастоящий. Или ненастоящие пятнадцать моделей экстра-класса. Одно из двух. Лучше бы, мистер Джей.
Даяна возмущается:
- Я о глобальной трагедии – а ты возишься со своим плеером. – Наушник и детонатор. Сейчас я вам наиграю Бетховена.
- Это не плеер, а прибор. – Деловито врет Дик. – Я ради него нырял в эту помойку. И я очень внимательно тебя слушаю.
- По крайней мере, ты пытаешься слушать. – Прощает его Даяна. Полупьяная. Грустная и странная. – Видишь эту посудину? – Она подтягивается, держась за борт, и выглядывает, смотрит на мишень. – Это лодочка моего… приятеля. Он даже не пытался. Принципиально. Ни разу. – Она потягивается и сворачивается в клубок. Сонно шепчет:
- Хотя трахался он очень сносно.
Подкладывает кулачок под голову и сладко зевает.
- Чтоб он горел в Аду.
И Дик слышит в наушнике: «Который час, Джонни?». Желанье дамы – закон. Лодочка взлетает.

- Посмотри, что за прелесть! Она играет мелодию из мультика.
- Угу. Из «Сэйлор Мун».
- А ты откуда знаешь?
- Любимое дневное развлечение пациентов. Представь себе четырех маньяков, которые сидят рядком – поют и мастурбируют одновременно?
- Не буду представлять! Это омерзительно.
- Просто, когда у нас появилась ты, из комнаты отдыха убрали телевизор. Кто-то разбил экран.
- Да, я проработала недолго.
- И в основном с Мистером Джей.
- Экран, разумеется, разбил ты?
- Разумеется. При первой – и единственной – возможности.

Бар Моррисет, на Сорок Восьмой улице. Джонатан Крейн хотел купить его, потому что ему некуда было девать свою долю, купил – и подарил Бэйби Дол, потому что ему нечего было делать с баром. Бэйби. По слухам, в ту ночь она плакалась ему, что ей почти сорок – и все равно ей не продают сигареты. Он подарил ей бар, чтобы они могла продавать сигареты и виски сама. Чтобы перестала тягать его Лаки-Страйк.
В этом городе только два места, где бывает Пингвин. Так говорит Харли. Так говорит Иви. Так говорят все, кто знают.
Первое место – Атлантика. Клуб самого Пингвина. Второе – Моррисет. Конкурент клуба Пингвина. В Атлантику без предварительной проверки и приглядки Барби никто не возьмет. Им и не нужно, чтобы брали. Им нужно, чтобы Пингвин пришел в Моррисет сам или захотел снять Барби на ночь. Им нужно, чтобы Пингвин растаял.
- Это гораздо легче, чем кажется. – Говорит Иви. – Не вспомню женщины, которая бы его трогала. Даже проститутки не берутся, - сообщает она доверительно. – Кажется, он умрет девственником.
Барби выходит на сцену третьим номером. В блестящих туфельках с пряжками, в белых гольфах. «Девочки», которые встречают ее на пути. В гримерке. У сцены. Они улыбаются и поправляют ее волосы. Дают советы и желают удачи. За десять лет обучения в школе: никто и ни разу не было с ней настолько приветлив.
На сцене невероятно много света. Ужасно жарко. Ее кожа меняет цвет, она меняется – сама, целиком. Кто-то называет ее куколкой. Барби застывает в черной щели – между левым краем блестящего занавеса и правым. Разминувшись с партнершей. Напротив тонкого, черного шеста. А когда Барби слышит «фон» - она шагает вперед. «Super massive black hole». Она танцует – как умеет танцевать любая девочка-подросток. Перед зеркалом или на футбольном поле.
Черно-белые лица. С черными блямбами вместо глаз. С мокрыми губами и сальными взглядами. Это правда похоже на веселую игру.
И Барби танцует. Вертит задом. Раздвигает ноги. Обнимает шест. Откидывается назад, ухватив его коленями. Роняет жилетку. Она ищет взглядом самого корявого, неприятного клиента. Урода с глазами дрочилы, с самыми потными руками и с самой мокрой губой. С самой пьяной рожей, почти без наличных. Она играет свой спектакль для него. Для того, на чье место можно всунуть Пингвина.
Они вопят и хлопают в ладоши. Суют ей деньги – и Барби не знает, как правильно их забирать. Она берет монеты в рот. Сплевывает на сцену. Делает шаг из юбки.
Ей нравится эта игра. Действительно, нравится.
По всем вопросам писать на: chronikigothama@yandex.ru,

а так же в Хроники Готэма VK или в Группу VK - "Хроники Готэма"


    За это сообщение автора поблагодарили (всего 0):


    Сообщение 18 апр 2021, 10:56
Дворецкий
Хранитель
Аватара пользователя

Дворецкий

Сообщений: 6520

Откуда: Готэм

Наград: 6
За написание новых тем (1) За технические работы (1) Vip (1) За частое посещение (1) Почетный пользователь (1) Уважаемый пользователь (1)


Благодарил (а): 89

Поблагодарили: 124

Это было хорошее утро. Джек знал об этом – еще до того, как открыл глаза. Еще до того, как Джонни завозился во сне и задел его ладонью по носу. Это было хорошее утро. Джек понял это раньше, чем вспомнил свое имя, почувствовал, кто лежит рядом с ним, и определил, где лежит он сам.
Секунду-другую, правда, ему казалось, что он в своей комнате. У себя дома. Что ему снова четырнадцать лет, а внизу так тихо… они ушли в церковь. Дом пуст. Свет отражается от белой корки на лужайке и бьет в окно – сплошным потоком. А где-то там, совсем далеко, месят фарш голосов. И лучше не спускать ноги на пол.
Холодный. Пол был одинаково холодный, там и здесь, тогда и сейчас. Только подниматься стало гораздо труднее.
«Эквилибристика», подумал Джек и едва удержался, чтобы не захихикать. Вытянул свою ногу из-под розовой коленки Харли. Осторожно взял доктора за запястье и подсунул ему подушку: вместо своей шеи. Джонни не обнял ее – но почти. Взялся крепко. Это было печально.
Медленно и аккуратно, Джек сползал по матрасу вниз. Конечно, он мог бы дать два пинка с двух сторон – конечно, мог бы, славно-славно, - но так может всякий. Так не интересно. И поэтому он сполз на пол. С трудом подтянулся на корточки. С еще большим трудом – заставил себя выпрямиться. Джек говорил себе, что эта боль – детская игра, растяжка после хорошего деру, но иногда это действительно была боль. Настоящая боль. И все чаще. Назойливая, как почтальон, и привязчивая, как шавка. Не такая забавная, как крепкая затрещина. Не такая свежая, как сильный удар. Просто боль. Скоро не пройдет, быстро не исправишь – даже сам себе на голову не искал.
Дерьмо, и дерьмовей некуда.
Джек влез в ботинки – на босу ногу. Рубашка была на Харли. Чуть только прикрывала задницу. А одеяло сбилось под ноги. Нет, рубашку трогать было никак нельзя.
И одолжить у доктора тоже было нельзя, потому что Джек не знал, где лежат рубашки доктора. Даже эту взять было нельзя – потому что Джонни ее не снимал, Джонни дрых в одежде.
Джонни был редкостным дерьмоловом: первым-главным сторонником половинчатых мер. И это было заразительно. Потому что если раньше Джек мог бухнуться в койку, а потом сделать встал-пошел – теперь он все-таки снимал пальто. Ботинки. Пиджак. Жилетку. Ни к чему путному это привести не могло – хотя он оставлял ножи в карманах штанов. Но так сердцу было приятнее: тем более, что Джек не умел гладить свое барахло.
- Пациент. Сейчас я отрежу Вам ногу. – В полголоса рассказывал себе Джокер, у самой двери. Он надел пиджак, шелковая подкладка холодила голую кожу. Спустился вниз. Та его часть, которая рассказывала. Она уже готова была поржать. Та, которая слушала: она еще не знала, в чем соль шутки. – Доктор! – Испуганно воскликнул пациент, в исполнении Джокера. Джек поддел открывалкой, на ручке ножа, замок на оконной заслонке. – Можно только полноги? – И дернул вверх.
Он перестал хихикать. Перестал улыбаться. Он смотрел на белый – совсем белый – карниз и хлопал глазами, как первоклассник.
- Выпал снег. – Прошептал Джек быстро и чуть слышно. – Выпал снег. – Повторил он, не решаясь протянуть руку и коснуться.
Кажется, он слышал звон. Кажется, не слышал больше ничего другого. Ничего другого здесь не было: только Он и Его.
- А-ха! Снег выпал! – Завопил Джокер, загребая обеими ладонями рассыпчатый, совсем не холодный и все еще белый снег. Бегом, сбросив ботинки, он помчался наверх. Со стуком. С топотом и грохотом. Он распахнул дверь. Они по-прежнему лежали в кровати. Харли и ее спокойствие, ее привычки. Джонни и его снотворное, его морфин. Сюда мог бы ввалиться отряд спецназа – и никто из них даже не дернулся бы. Утро встретило бы ребятишек в психоперевозке, на полном ходу.
Джек запрыгнул на кровать, протянул к ним руки – и прижал ладони, снежные горсти, к их теплым лицам. Джокер растирал снег по их мягкой, порозовевшей коже, снег сыпался им на шеи и плечи, за шиворот, на грудь и на спину, и конечно – они проснулись, потому что никто из них не ожидал снега, никто из них не был готов проснуться от холода – только от удара или пули.
- Твою-то мать! – Выругался Джонни, отмахиваясь и отбрыкиваясь тощими бледными ногами. Брючины задрались до колен, он опрокинулся на спину и скатился с матраса, и чуть не попал Джеку пяткой в челюсть. Ошалевший. Испуганный. Растерянный спросони. Добрый доктор выглядел просто чудно.
А Харли визжала. И смеялась. Харли-Харли-хохотушка, ты пойдешь со мной? Ты со мной сыграешь?
- Пудинг! – Он щекотал ее: холодными и мокрыми руками. И от снега промокла ее рубашка. Его рубашка. Она пыталась поймать его руки. И вывернуться. И обнять его. И Джек поцеловал ее: почему бы ему не поцеловать ее?
Джонни, мелкий паскудник, воспользовался шансом и спасся бегством. Ляпнув что-то вроде «Я тебе… пудинг!» и «Сейчас поплатишься!». И Джек хотел догнать его: потому что это была игра на троих. А Харли не осталась ждать его: потому что знала все о его играх. Джеку это нравилось. То, что все причины были высоко на поверхности. То, что он совсем-совсем четко видел эти причины.
Он дал Джонни пинка под зад и вытолкнул его в окно. Нечего было возиться, задом к верху. Мог бы сразу сунуться во двор.
Доктор грохнулся в снег, с меткостью у него было паршивенько, и он швырялся в Джека снежной пылью – даже не спрессовывая ее в комки, не пытаясь лепить снежки. Джек уворачивался. Конечно, он уворачивался: почти все время, почти успешно. Чему-чему, а этому он успел научиться.
Он схватился за карниз и хотел подняться. Джокер аккуратно отцепил его пальцы. Бедный неуклюжий Джонни снова плюхнулся на задницу.
- Мать твою!
- Не впутывай мою маму, огородное пугало! – Прикрикнул Джек. Джонатан кое-как поднялся на ноги. Обнял его за шею. Они стояли – по обе стороны от карниза, от куска стены. Сюрреализм в чистом виде. Авангардное искусство, девочки и мальчики. Поцелуй в окне.
- Ты не похож на человека, который предпочитает… «игру в снежки». – Игра в снежки может быть просто игрой в снежки, конечно так. Но только не когда Джонни Крейн смотрит на тебя своими похабными влажными глазищами и ухмыляется, облизывая губы. Такие сладкие пухлые губки. Теперь: совсем красные.
- У тебя во рту слишком грязно. – Сообщил Джек. – Как насчет немножко припорошить снегом грязь? – Просто между прочим: Джокер сам собирался лезть из окна. Не было нужды его тащить.
Но Джонни вытащил. Джонни не вытерпел.
Они барахтались в снегу. Мальчишки на школьном дворе. Джонни: он так смешно ойкнул, когда Джек придавил его своим весом. Снег теперь был повсюду: под ремнем, в штанинах, в волосах и во рту, между пальцами и за ушами. И когда Джокер услышал:
- Эй, мальчики! – От одетой Харли. Возле батареи круглых паскудных снежков. Он, конечно же, не был удивлен.
- Что они делают? – Спросил Робин, глядя на возню за окном. Он нахмурился. Мало того, что ему было холодно смотреть на них: ему было противно смотреть, как трое взрослых, значительных, важных для него людей… как эти трое… играют в снежки, как мелкота. Не хватало только начать лепить снеговика. Дик чувствовал себя обманутым. Неуверенным. Неустойчивым. Он чувствовал себя жертвой розыгрыша: очень плохого, жестокого розыгрыша.
- Они пользуются моментом. – Ответила Барбара, надевая пальто.

Если оба родителя живут в страхе – ребенок рождается с иммунитетом. С отвращением к осторожности.

Все детишки любят пошалить. Самых шаловливых – Джокер приглашает в гости.

В первую неделю ноября каждый житель Готэма знал, где найти Джокера. Городские власти вынесли предупреждение. Рекомендацию. Не носить верхнюю одежду фиолетового цвета, чтобы не попасть под прицел.
Но магазины были забиты – они кипели фиолетовым, и каждый готэмский студент считал своим долгом завести фиолетовое пальто, а одежду продолжали выпускать: она отлично продавалась, она неплохо выглядела, и Джокер был в большой моде. Он перестал быть катастрофой. Он превратился в мечту. Мечта – фундамент любой моды и всякого направления, мечта – двигатель экономики.
Джей стал мечтой моих мальчиков. Для готэмских студентов. А жизнь их родителей превратилась в кошмар на яву. Джокер. Он воевал именно с ними – и только с ними. С поколеньем «родителей». Почти что его матери и его отца.

Я слышу это. Я слышу, как оно приближается. Тик-так, тик-так, тик-так!

Эти мальчики и девочки. Они кучковались у театральных лавочек, у магазинов костюмов и масок, «Все для Хэллоуина», у магазинов и ларьков с пиротехникой, у забавных рекламных щитов – у всего, что могло понравиться Джокеру, и у подземки – потому что там было теплее.

Кота-часы, кота-часы, кота-часы, кота-часы!

Время от времени, кто-нибудь из нас выходил и забирал их, уводил их с собой – и больше они не возвращались.

О чем думают мальчики, когда мамочка укладывает их спать? Они думают, как бы стать антигероями.

Из заметок доктора Дж. Лиланд:
Исследуя феномен Джокера, нельзя не отметить, что большинство его поклонников принадлежали к числу «мертвых зрителей». Подростки, которым чужды проблемы социума, которые не смотрят новости и не читают газеты, не интересуются текущими событиями и не заботятся о практических нуждах. Для них Джокер был живым воплощением бунта против родительской власти. Кумиром, какими обыкновенно становятся рок-звезды или герои боевиков. Не реальной личностью, способной нести реальную ответственность за реальные правонарушения.

Я предложил Джею установить что-то вроде ценза. Возрастного, физического и имущественного. Честно говоря, мне хотелось бы, чтобы они держали при себе деньги на похороны: я предчувствовал, что детишки будут мереть, как мухи, и у меня не было желания хоронить их за свой счет.

Я – Супер-звезда.

Детишкам нужно было что-то есть. На чем-то спать. И никто из них не брал с собой кусок мыла, не брал с собой зубную щетку. Иными словами: нам пришлось ограбить универмаг.

Как вам понравится пятнадцати метровая буква J, выжженная щелочью на покрытии футбольного поля? Или кроваво-красная улыбка на лице Николь Кидман, на рекламном щите Шанель?

Из заметок доктора Дж. Лиланд:
Нельзя винить этих детей в том, что они поддерживали садизм, насилие или массовые убийства. Так же довольно глупо было бы утверждать, что они представляли размах собственных действий и меру ответственности. Ребенок, которому в руки попали краски, скорее всего, испачкает стены в квартире – не задумываясь о том, что «наносит ущерб имуществу». Люди, участвующие в футбольных погромах, не являются сторонниками насилия. Они подчиняются общему порыву, стадному инстинкту и правилам, характерным для данной конкретной группы в данный конкретный момент времени.

Джей похож на подростка. А подростки похожи на идиотов. В войне со всем миром, с каждой живой душой, с «серой массой» - они сами составили массу, но так и не заметили, что стали основной силой. Они продолжали нападать: чем младше, тем агрессивнее, и это было мерзко. Мы решили – Джей решил – что им пора завести взрослые цели.

Из заметок Доктора Дж. Лиланд:
В определенном смысле, Джонатан Крейн был не далек от истины, когда назвал в своем дневнике Джокере Питером Пенном. Джокер в понимании своих поклонников был олицетворением свободы – не той свободы, которая требуется сознательному гражданину и зрелой личности. Свобода одного, заканчивающаяся там, где начинается свобода другого, подростку не нужна и для него непредставима. Гораздо привлекательнее идея свободы бросать мусор на тротуар, курить и целоваться в общественных местах, ходить туда, куда заблагорассудится, и жить в собственном часовом поясе. Идея свободы действия и бездействия, свободы нарушение и разрушения – эта идея слишком часто пятнала себя, и, тем не менее, остается притягательной.

Мальчишку, который клеил стикеры «Batman is not the Bad-Man», они распяли на заборе. Конечно, они не вбивали в его руки и ноги гвозди, но быть примотанным проволокой к забору, не иметь возможности освободиться или сопротивляться… это положение не из приятных. А потом кто-то кинул в него помидором. А кто-то яблоком. Потом – судя по всему – кто-то облил его виски или бензином, но, конечно, поджечь не решился.
А потом – кто-то все-таки решился его поджечь.
Может быть, этот кто-то просто хотел прижечь его сигаретой – ну, вы знаете, эти маленькие детские проделки. Должно быть парень выглядел достаточно жалко, и Кто-то бросил сигарету. Не возиться. А парень загорелся. И кто-то не смог – не стал – не смог его потушить.
Я… не хочу думать, что они сделали это специально. Класс средней школы переплюнет отряд СС-овцев, это правда, но… не настолько же.

Эти живописные деревушки на черно-белых снимках. Городки-призраки. Отголоски трагедий. Короста на теле Америки: уже не больно и крови нет, а пара деревянных домишек осталась. Подростки – от побережья до побережья – запрыгивают в подержанные джипы, по две парочки на тачку, чтобы было не скучно. Они отправляются на экскурсию. В сафари на бойню. Они хотят видеть тарелки на столах и платьица в шкафах, и плюшевого мишку с оторванной лапкой. Они хотят увидеть кровь на стенах, выбитые стекла и отпечатки ладоний, и представить себе, как звучали выстрелы. Представить себе звук, с которым топор рубит мясо, и хруст костей, женские вопли и детские слезки, и чавканье, с которым нож покидает плоть. Эти подростки и их камеры. Вместо того, чтобы отправиться на пляж или в Сиэтл, королевство дискотек. Вместо того, чтобы заниматься небезопасным сексом, курить траву, пробовать ЛСД и пить дешевое розовое шампанское – как положено подросткам – они шныряют по пустым деревням. По брошенным домам, в которых больше никто не захотел жить. По улицам, по которым боятся ходить. По местам чужой боевой славы.
Круто – увидеть бродячих собак у местного кладбища.
Двое круче: смазать надгробье кремом для бритья и прочитать эпитафию.
Очень круто – найти чей-нибудь личный дневник. Признание, из-за которого началась вся свара. Из-за которого Джон Доу зарядил ружье и расстрелял свою семейку, мальчика и двоих девочек, и потаскуху жену. И соседку. И мужа соседки. И всех остальных – кто попался под руку. Кто был на улице, кто встретился в баре. Всех: в полицейской форме, с неправильным взглядом, с наглой ухмылкой, с испуганной рожей. Всех, на кого хватило патронов. Счастье, что патронами запасаются в деревушках на случай третьей мировой войны.

Я не знал, что их будет так много. Честно. Честно-честно. Даже крестика из пальцев не сложу, даже фигу. Никто не знал, что их набежит столько.

«Джокер приглашает в гости». Они воровали у родителей огнестрельное оружие. Приходили с пачками мятых, грязных листовок. Раздавали приглашения друзьям. Как флайеры или билеты в луна-парк. Они красили лица, красили волосы, они рисовали улыбки на стенах: краской из болончика, детскими мелками, губной помадой. Если бы полиция хотела нас найти: им следовало просто идти по фиолетовому следу. Очень скоро, они наводнили Гарлем – не полицейские, а наше приемыши. Приходили прямо под двери.

Сколько разных домашних питомцев! Джонни – ты бессердечный сукин сын! Разве ты бросишь в зоо-сральнике щеночка – с такими глазищами и с таким хвостиком? Да еще если он лизнет тебе руку? А каково распрощаться со сладкой девочкой – готовой лизать тебе руки? Нет. Нет, нет. У меня просто не было повода с ними распрощаться. Нет. Я всегда хотел иметь свой зверинец. Я не мог от них отказаться!

- Ребятшки!
Джей хлопнул в ладоши.
- Я сегодня работаю Санта-Клаусом. Пишем мечты на бумажку – живей, живей, живей! По одной мечте – одна штука на нос.
Они сидели, сложив ноги по-турецки. Грибы, выросшие из бетонных плит. Они были повсюду: в лавке, и в комнате при лавке, и в другой комнате. Они переговаривались и карябали что-то на желтых стикерах, на обертках и листовках, на бумажках серии «Розыск». Подходили по одному и складывали записки в обувную коробку – перед Джокером, оскорблением самого понятия медитации. Перед ухмыляющимся Буддой – без брюха и в белой краске.
Очень скоро, в коробке не осталось места. Листки сыпались на пол. Пирамида имени Джокера, рукотворное бессмертие – оно вырастало перед ним на глазах. Всемирный памятник разочарования. Амбиции и страхи во плоти. За это время, ребятишки выходили и прибывали, притаскивали еду в бумажных пакетах и делились салфетками с теми, кому не хватило бумаги. Когда возня и шорох прекратились – когда все снова расселись на полу, группа детсада оказалась в сборе, - тогда Джокер открыл один глаз. Второй. Закрыл снова и потянулся в слепую к своей маленькой пирамиде – или большой пирамиде? Уже очень скоро: он загребал обеими руками бумажки – флайеры на мечту, купоны на счастье, - перебирал и отбрасывал, сортировал и комкал.
Он говорил – больше себе, чем им, хотя вполне вероятно, что он дразнил своих питомцев.
- Так. Так. Харлей-Девидсон. Миллион долларов. Бетти Кенинсберг. Мисс Америка. Неужели никто не написал: «Счастья Вам, мистер Джей?», ммм?
Кто-то собирался оправдываться. Кто-то пригнулся. Кто-то к кому-то прижался.
- Извиняйтесь не передо мной, извиняйтесь перед доктором Крейном – он проспорил мне двадцать баксов на том, что скажется эффект подлизы.
Джей хлопнул себя по коленям и объявил.
- Я горжусь вами, девочки и мальчики.
Он щелкнул пальцами.
- Так, внимание сюда.
Он стянул брезент с кухонного стола: настало время разворачивать подарочки.
- Поворотите ко мне ваши глазки, а не ваши жопы. Это – лимонка ЦШ137. Это – автоматическое ружье Томпсон Эмпаер. Бензин. Спички. Пластид.
Рай имени Мистера Джокера.
Он сложил у сердца ручки и скомандовал – улыбаясь, как довольная мамаша.
- А теперь, мои счастливые эльфята, хватайте в лапки инвентарь и убирайтесь вон. И не возвращайтесь, пока не хапните себе по подарочку! Не стесняйтесь: пишем на мой крим-счет.

Из заметок доктора Дж. Лиланд:
Понятие крим-счет было введено командой Джокер-Куин-Крейн в период с тридцать первого октября 2008 года по первое октября 2009, вошедший в историю как Длинный Хэллоуин. Работа полиции на этом промежутке времени была полностью дестабилизирована – в том числе тем, что не пойманные преступники принимали на себя вину за деяния арестованных, записывали их статьи «на свой счет».

Автобус, выехавший за городскую черту. Желтый школьный автобус, набитый, соответственно, школьниками. Он отправился в Небыляндию, я влез за руль, на местах – больше тридцати паршивцев. Нам стало тесновато в лавочке – и пришлось переехать загород. Прямо как хорошим родителям.

В Готэме предостаточно бесхозных, пустующих зданий. Гангстерские разборки, семейные трагедии, вспышки агрессии, плевки из инкубатора социопатов. С одной стороны, мы имеем достаточно мест, отмеченных смертью. С другой, рост населения не столь велик, чтобы цены на недвижимость заставили горожан забыть о суевериях и возне с душевным комфортом. Иными словами: здесь куча домов, в которых некому больше жить – и в которых никто не хочет жить, которые некому продавать – и некому покупать. Земля, на которой никто не хочет строить. Здания, которые никто не возьмется сносить или ремонтировать. А для муниципалитета это попросту дорого.
Пустые квартиры. Пустые этажи. Заброшенные дома. Кварталы-недоразумения. Обветшавшие поместья и особняки. Мы предпочти въехал в пустой отель.
Отель «Голова Королевы» - своеобразный аналог мясного пригорода. После бойни на закрытой вечеринке в главном здании. После бойни, перекинувшейся в два других корпуса, в дешевые семейные номера. После того, как «Голова Королевы» превратилась в готэмский Оверлук. Никто не продает ее, не покупает, не ремонтирует, не перекраивает – и просто не трогает. Никто туда даже не заходит.
И поэтому Джей затормозил, увидев ворота. Хорошенько разогнался и пробил их автобусом. Мы получили достаточно комнат, чтобы поселить маленькую армию. Достаточно полуфабрикатов и концентратов, чтобы накормить маленькую армию. И достаточно унылой ручной работы, чтобы ее занять.
Мы выволокли покореженные пыльные тренажеры из тренажерного зала и освободили мне место для работы. Активировали местный генератор. Включили отопление. Систему проветривания. Свет.
Из бассейна дети слили гнилую вонючую кровавую муть и засыпали плитку хлоркой. Лет через двести, я надеюсь, там можно будет купаться.
Работали они на удивление ловко и с умом. Не обошлось, конечно, без баловства – но у Джея никогда не обходится без баловства. Они сновали по комнатам и коридорам, играли в охотников на привидений. Неожиданно, я понял: они играют в прятки. Совершенно взрослые балбесы играют в прятки, в отеле-призраке. И они катались на тележках – для горничных. И цепляли на себя старую форму. И… я не мог не смеяться.
Единственной нашей проблемой был мусор: ребята одолжили грузовики, оставалось решить, куда его свозить. Джей не стал второй раз изобретать велосипед.
- Навестите-ка мистера Уэйна. – Скомандовал он. Мне эта затея – с чеками и визитами – всегда нравилась. Брюс – победитель. Пусть победитель платит.

Джокер толкает его на кровать и говорит:
- Не шевелись. – Он подносит палец к губам. Пальцы на другой руке – растопыривает. Фокусник, который ждет взрыва в шляпе. Волшебник, который ждет чуда.
На огромной постели, в люксе для новобрачных. Блестящее покрывало, местами жесткое, коричневато-багровое, оно пахнет пылью и совсем слабо, неуловимо – мертвой кровью. Это покрывало. Если быть точным: оно все в крови. Узор, золотой и черный, поблек и стерся. Остались громадные кровавые кляксы. Ткань твердая и тонкая, как лед в первый дань зимы. Подними кусок и сломай надвое.
И Джонатан лежит на спине, опираясь на локти. Чувствуя под ладонями кляксы засохшей крови. Он не двигается: послушный воспитанный мальчик.
- Расстегни брюки. – Командует Джей. Его голос совсем тихий. Он затаил дыхание. Не закрывает рот до конца, не расслабляет губы. Старается не моргать.
- Сними. – Он быстро и нервно облизывается. Вытирает о подкладку ладони.
Джонатан снимает брюки. Конечно, снимает. Он делает все в точности так, как ему говорят: не имеет смысла вступать в конфронтацию с Джокером. Когда он так взволнован. Когда так близок – только близок – к образу безжалостного и непредсказуемого психопата.
Ткань, холодная и шершавая, касается кожи, и Джонатан больше всего на свете боится вспотеть. Потому, что тогда кровь снова превратится в жидкость, и он испачкается, и она попадет на его тело, и весьма вероятно – в него, и он
ОБАЗАТЕЛЬНО ЗАРАЗИТСЯ.
Просто для справки: Джонатан знает, что это глупо. Что это типичный страх, из основной категории. Что этот страх – американская классика, как дядя Сэм, флаг и пирог с картошкой. И все-таки: он боится.
Джонатан. Чистоплотный и дальновидный Джонатан. Он думает о том, чтобы попросить Джокера перейти на пол или в другую комнату. Может быть, к стене. Он боится – пока Джей медленно подбирается к нему. Боится – пока тот устраивается поудобнее. Когда его член почти целиком попадает в горячий и мокрый рот… Джонатан просто перестает быть Джонатаном.
Он лежит на этой огромной кровати. В люксе для новобрачных. В пиджаке и при галстуке. Беспомощно раскинув руки. И все, что ему остается – это стонать и всхлипывать, пялясь невидящими глазами в облупившийся потолок.

Они просматривали газеты и завтракали. Стакан воды, одна – аспирина, две – викадина, одна – натрозеспана. Потом к рациону добавился кофе: кого-то совсем маленького и жалкого Робин отправил в Старбакс.
- Ты не против, если мы поменяемся? – Предложил ему Джонатан, поддернув за дужку очки. – Я не пью кофе со сливками. – Конечно, они поменялись. О чем разговор. Дик так поспешно сунул ему свой стакан, что чуть не облил их обоих.
- Прискучило. – Заметил Мистер Джей и тихо хрюкнул. Он уплетал хлопья, в сухую, за обе щеки, и говорил невнятно. Доктор Крейн показал ему два пальца, на британский манер, и получил из горсть из коробки, прямо в лицо.
- Джонни. – Прервала баталию Харли. Она подала доктору развернутые Gotham News. – Это твое.
- Вслух. – Скомандовал Джокер.
- «Доктор Джонатан Крейн – это миф». – Начинает доктор Джонатан Крейн и останавливается, чтобы прочистить горло. Харли укоризненно качает головой. Джек ждет продолжения сказки. – «Симулякр. Пустота в картофельном мешке». – Внятно и немного удивленно выговаривает доктор Крейн.
Он читает:
- «Образ, который он придумал для себя сам, и который в дальнейшем описывали легковерные газетчики. Доктор Джонатан Крейн – мечта одинокого, беспомощного и бесполезного человека, который был слишком слаб, чтобы принимать мир всерьез». Ай. – Выговаривает он механически, почти бесстрастно. Почти насмешливо. Зябко поводит плечами. Откладывает газету.
И Джокер кивает. Берет дело в свои руки. Читает сам – тоном жизнерадостной дикторши четвертого канала, из утренних новостей.
- «Его потуги на реальную работу, потуги на интеллект. Даже его так называемая активная половая жизнь. Все это – отчаянные, неловкие попытки скопировать отдельные модели поведения, почему-либо отложившиеся в его памяти.
Принято считать, что Джонатан Крейн был садистом. Я склонен назвать его своего рода Зелигом, если можно так выразиться. Его жестокость по отношению к пациентам есть интерпретация роли главного врача психиатрической лечебницы в соответствии с определенного рода стереотипами. Полиции по сей день не удается четко обозначить его мотивы, и это не случайно: Джонатан Крейн с начала своей самостоятельной жизни был лишен конечных целей и мотивов, как таковых. Вчитываясь в историю его болезни и наблюдая за тем, как он раз за разом стремился повторить чужую модель действий, как перенимал внешние черты, последствия расстройств и психозов своих пациентов, как копировал их образ действия и основные ходы, я мог только сочувствовать ему.
Джонатан Крейн – по своей сути, уникальный экземпляр. Он начисто лишен той отправной базы, которая движет каждым из нас. Человечество для него – нечто наподобие учебника, и сам он не более, чем двоечник, заучивающий предложения, но не способный понять их смысл.
Насколько мне известно, увлечением Джонатана Крейна – единственным и господствующим – был жанр хоррора. Всю свою профессиональную жизнь объект посветил созданию видимости некоей сверх важной работы. Исследованию страха, фобий и соответствующих архитипов. На самом же деле, это был единственный предмет, в котором Джонатан Крейн – поверхностно, теоретически – разбирался. С ролью ученого он не справился: рядом было достаточно специалистов, способных назвать его шарлатаном, высока была конкуренция и общий стресс. В Аркхеме, заведении на тот момент не популярном, контроля и давления оказалось значительно меньше. Джонатан честно и старательно выполнял свою, мягко говоря, не сложную работу – и неожиданно, после отставки Сэмюэля Аркхема, его назначили главным врачом. Ответственность для столь неустойчивой, несамостоятельной и слабой личности оказалась непосильной. Джонатан не решился опираться на собственные способности. Вместо этого, он выбрал свою первую маску и воплотил в жизнь фантазию о злом психиатре, наподобие Ганнибала Лектора.
Крейн жил в своем иллюзорном мире. Лига теней и Некто, о ком он так и не смог рассказать подробнее, разумеется, являются плодом его больного воображения.
Когда Крейна объявили Супер-Преступником, как называли его в газетах, общественность сконструировала его новый образ за него. Джонатан посредственно и добросовестно справился с этой ролью. Стоит заметить, что после встречи с так называемым Джокером приоритеты Крейна (считавшиеся безусловными) мгновенно изменились. Ни фетишей из области психиатрии, ни философии страха в его арсенале более не наблюдалось. Им на смену явились суждения, оппозиционные традиционным суждениям и ценностям общества. Призывы к анархии. Так называемые театральные эффекты. Тем не менее, Джонатан Крейн не стал еще одним «клоуном» из банды Джокера. Это доказывает, что он считал себя хозяином своей судьбы и личностью вполне автономной, следовательно, он не способен был осознать масштабы и последствия заболевания.
Начальные практические и теоретические впечатления руководили всей его дальнейшей жизнью – в гораздо большей степени, чем руководят жизнью всех нас. Направляющая рука и чья-то наносная лидерская позиция чувствуются в большинстве его поступков.
Данный характер расстройства, нечто среднее между социопатией и радикальной формой эскапизма, в той или иной мере проявляется у большинства Супер-Преуступников, готэмских врагов общества номер один. Их девиантное поведение обусловлено их же социальной ролью и образом, навязанным извне. Я убежден в том, что, если разрушить этот образ, многие из них приблизятся к выздоровлению или, по крайней мере, станут представлять меньшую опасность для мирного населения».
(Профессор Х. Стрейндж, Университет Готэма, Кафедра психологии управления).
Не меняя тона, не делая паузы, не останавливаясь ни на секунду – Джокер спросил:
- Джонни, как именно нам следует его убить?
И Джонни. Профессор Крейн. Доктор Крейн. Фарфоровая кукла, фарфоровая маска. Он медленно снял очки и убрал их в нагрудный карман.

Докторская диссертация – в двадцать один год. Глава одной из крупнейших психиатрических лечебниц – в двадцать шесть. Более двухсот статей. Патенты на изобретения. Токсин Страха. Все это – чтобы кто-нибудь из них сказал, что ты не существуешь.
По всем вопросам писать на: chronikigothama@yandex.ru,

а так же в Хроники Готэма VK или в Группу VK - "Хроники Готэма"


    За это сообщение автора поблагодарили (всего 0):


    Сообщение 18 апр 2021, 10:57
Дворецкий
Хранитель
Аватара пользователя

Дворецкий

Сообщений: 6520

Откуда: Готэм

Наград: 6
За написание новых тем (1) За технические работы (1) Vip (1) За частое посещение (1) Почетный пользователь (1) Уважаемый пользователь (1)


Благодарил (а): 89

Поблагодарили: 124

Бедный Нигма. Вопросы, вопросы, вопросы. Мы ими набиты. Мы нашпигованы ими. Как дальше жить и что нам дальше делать? Куда идти и за что бороться? Кого беречь и на что надеяться? Их – неминуемо – становится слишком много, и они слипаются, ломаются… они исчезают. Со временем, остается только один вопрос. «А почему бы нет?».

Джокер. Он зовет себя Агентом Хаоса. Политики зовут его анархистом, полиция – террористом. Журналисты – сенсацией. На самом деле, Джокер – это не хаос. Это животное. Каждая мерзкая человеческая страсть, каждая потребность, любое желание – все из низшей категории, из подсознания, из закрытого сундука. Оно живет в нем – плавает в нем, питается от него, свободно и неподконтрольно. Оно жиреет и просит еще. Достаточно посмотреть, как он ест руками. Как отползает на четвереньках. Как облизывается. Как совокупляется. Животное. Дикая безмозглая тварь. Позывы и инстинкты – в немедленном и постоянном удовлетворении.
Брюс прокручивает запись. Останавливает на середине. Возвращается к началу. Проглатывает снова.
Животное. Ненасытное, грязное, хищное. Как он дерется. Как он двигается. И да – как он трахается.
Два года назад. На полу в Колин-Драйв, в детском приюте. Они заперли заложников в спорт-зале, и Джокер полез в кабинет директора, в архив – поискать страшные сказки. Поискать истории о бедных ребятишках, которых запирали в подвал или жгли сигаретами. Кинуть бумажки в лицо обществу. Почувствовать себя еще сильнее.
На офисном синем ковре. Между столом и шкафом. Он просто опрокинул его на пол и порвал на нем рубашку, он облизывал его лицо, и влез сверху, и драл его двадцать минут – без звука, без перерыва. Отмотать. Повторить. И Джонатан не сопротивлялся. Не дергался. Они трахались двадцать минут, и Брюс видел, как тело Джонатана – молочно-белое на черно-белой пленке – двигается, извивается, подается навстречу. Он видел, как Крейн вздергивает голову и ловит ртом воздух. Видел занавешенное сальными патлами лицо клоуна – и видел улыбку Крейна. Джонатан. С ним он никогда не улыбался. Это выражение – «Сдох бы ты» - оно куда-то делось, оно растворилось, и это было нечестно, обидно, это было несправедливо и гнусно, подло, это было… бессмысленно. Это было очень по-джокерски. Без обещаний и планов, без заявленных правил. Так, как подскажет инстинкт. Так, как припрет, так, как придется, так, как покажется интереснее.
Джокер. Когда они закончили – он взглянул в камеру. Послал – прямо в объектив – воздушный поцелуй. У Крейна вздрагивали плечи, он уронил на грудь голову. И Брюс надеялся, что он плачет. Что ему больно. Что он чувствует себя униженным или измученным. Что он чувствует себя так, как ему себя положено чувствовать, как он чувствует себя обычно – или притворяется, может быть, он притворяется, но здесь…
Стоп. Отмотать обратно. Повторить в ускоренном режиме.
Отмотать. Посмотреть. Отмотать. Посмотреть. Остановить. Проанализировать. И не проверять. Не досматривать до того момента, когда он поднимет голову, когда он поднимется на ноги. Когда станет ясно, что с ним все в порядке – или что он окончательно провалился в яму.
Остановить. Отмотать. Запустить по новой.

Она стоит у стола – с оцинкованной поверхностью, в мелких темных царапинах, в мириадах царапин. Она держится за столешницу, ее руки, ее запястья соприкасаются за спиной. Колени сдвинуты. Взгляд опущен на сдвинутые колени. Она скромна и покорна – как девочка-школьница, у стенки, на первых танцах. Она ждет, когда ее пригласит старшеклассник, когда кто-нибудь возьмет ее за руку, и выведет в зал, и облапает под саунд-трек к «Титанику».
- Почему именно я? – Спрашивает Джонатан и нервно облизывает губы кончиком языка. Он чувствует себя не лучше. Если ей будет приятнее: ему это тоже в новинку. Если ей будет спокойнее: ему тоже не удавалось попробовать толком.
Она говорит:
- Ты мне нравишься. – Она улыбается, и ее улыбка – слабые потуги на нахальную развязную ухмылку, которую она за собой закрепила, которая стала ее визитной карточкой.
Танцевать в пип-шоу гораздо проще, чем танцевать на столе или у шеста. Этим секретом с ним поделилась одна девица из Моррисет. У нее была силиконовая грудь и натуральные светлые волосы, у этой девицы. Она сидела рядом с ним за стойкой, в баре не осталось посетителей, и потянуло холодом: Бэйби стала проветривать. Эта девушка, из глубокой провинциальной задницы, где верят в силу силиконовой груди и заплетают косы на ночь. Она пила текилу и рассказывала.
Танцевать в пип-шоу гораздо проще, чем у шеста. Потому что тебя отделяет от клиента стеклянная перегородка: надежно, наверняка. Потому, что зачастую ты не видишь клиента. Это все равно, что танцевать перед зеркалом: каждая девочка-подросток хоть раз делала это, вертелась перед зеркалом, раздетая или почти раздетая, готовая к тому, чтобы Лео Декаприо выдрал ее, на все сто.
Быть Ядовитым Плющом – все равно, что танцевать в пип-шоу. Провоцировать новичков, играть с идиотами, пародировать типичные порно-фантазии – это легко, когда тебя нельзя трогать, когда твой поцелуй убивает, а ты знаешь двадцать видов ударов в пах. Когда реальность становится ближе, когда ты сама становишься ближе, когда ты просишь, чтобы к тебе протянули руку – чтобы к тебе прикоснулись, чтобы зеркало перестало быть зеркалом. Тогда совсем не просто играть. Пропадает кураж. Уходит настрой. Исчезают, один за другим, все искусственные слои.
Ты – это только ты. И тебе придется отвечать за это.
- А еще почему? – Джонатан берется за дужку очков, но не решается их снять. Что он будет делать, когда живот сведет еще сильнее, а ладони еще больше вспотеют, и он не сможет унять сердцебиение? Наденет очки обратно?
- На этом все. – В своем костюме. С этими противоестественно рыжими лохмами, с черными губами. Она выглядит, как девочка в маминой косметике. Она выглядит беспомощной и несчастной.
- Как насчет токсинов? – Он пытается улыбнуться в ответ: у него не получается совсем. Он не знает, зачем продолжает этот разговор. Что он хочет услышать? Что он особенный? Что он исключительный? Что она всегда мечтала только о нем?
Нет, на самом деле, он хочет, чтобы она взбесилась, плюнула и отменила эксперимент. И еще он хочет быть уверенным: что это не подвох и не злой розыгрыш, что она не захохочет ему в лицо и не оттолкнет от себя. Это слишком странно, чтобы быть правдой – и лучше бы этому быть правдой, потому что иначе… ему будет очень скверно.
- Иногда полезно быть «токсичной личностью»: открываются удивительные перспективы. – Он не издевается над ней. На самом деле, нет. Он не хочет задеть ее. Не хочет сказать: «Ты здесь со мной – потому что любой другой сдохнет. Потому что нужно иметь правильную прививку и яд в крови, чтобы тебя трахать. Потому, что ты оружие массового уничтожения, ты ящик Пандоры, ты смерть воплоти – и тебе не приходится выбирать, так что не претворяйся, будто делаешь мне одолжение». Нет, он не станет так поступать с ней, не скажет этого. Он не настолько жесток. Просто немного испуган и растерян.
И она качает головой.
- Дело не в твоей крови.
На секунду, она снова встает на твердую почву. Попадает в свою стезю. Доктор Памела Изли и ее эксперимент. Доктор Памела Изли и ее подопытные, ее модели. Она объясняет:
- Джокер. Крок. Фриз. Они в той же мере невосприимчивы к яду, и я более чем уверена, что смогла бы изготовить подходящий антидот, имея… - Вот теперь он улыбается. Она нервно, совсем тихо, хихикает. Доктор Памела Изли. Доктор Джонатан Крейн.
Он спрашивает примирительно:
- Есть какая-то… особенная причина? – Он с трудом сглатывает и для верности закрывает глаза. Ему очень страшно.
- Ты не свинья. – Она говорит это достаточно быстро. Достаточно: чтобы он успел перебрать только первый десяток неприятных ответов. – И не станешь молоть языком. – Он смотрит на нее, смотрит в ее бледное неправильное лицо, на ее заголенное тело. Ее белые круглые плечи и приподнятая театральным корсетом грудь. Миллионы американских тинэйджеров в первый раз онанируют на Чудо-Девочку, на Принцессу Кедал, на Адору. На женщин в таких вот корсетах, на секс-див, созданных одинокими и неудовлетворенными мечтателями-художниками.
Памела. Иви. Она говорит:
- Я почти уверена, что мне не захочется тебя убить, когда мы закончим.
Она говорит – то, что он хочет услышать больше всего на свете.
- По этому показателю… ты единственный.
Он предупреждает:
- Я не вполне уверен, что в должной мере смогу справиться с задачей…
Он оправдывается:
- Я… не могу вспомнить, когда это было со мной в последний раз и закончилось без кровопролития.
Она отвечает – почти с радостью, почти горько, с узнаванием:
- Я тоже.
Джонатан. Он объясняет:
- Ее бойфренд, - он произносит это слово со всей издевкой, со всей язвительностью, на какую способен, - он схватил меня и шваркнул об стену. Я… я кончил после первого же удара. Просто от неожиданности. – Он смотрит себе под ноги. Считает ростки в бетонном полу. Он выдыхает: - Она смеялась.
- Я сломала ему шею. – Отвечает Памела, не вдаваясь в подробности.
Она говорит – для проформы:
- Говнюки.
- Не то слово. – В кармане у Джонатана четвертак. Монета совсем мокрая, скользит между пальцами. Он переспрашивает:
- Так ты хочешь…
Если бы там был не четвертак, а спрей. Джонатан не мог бы поручиться, что не воспользовался бы им. Не выпустил бы газ ей в лицо. Просто чтобы почувствовать себя увереннее. Просто чтобы прервать этот… момент. Разрешить ситуацию – так, как он совершенно точно умеет.
Она подпрыгивает и садится на стол. Колени расходятся, и Джонатан заставляет себя поднять от них взгляд. Она просит его подойти ближе. Еще ближе. Она кивает: медленно и поощрительно, как будто он ребенок в ходунке или оправляется от тяжелой травмы. А потом она протягивает руки и берет его за запястья. Кладет его ладони себе на грудь – и он убирает руки с ее груди, обнимает ее за шею, под теплым каскадом рассыпчатых рыжих волос. Этот звук, из ее горла. Джонатан почти уверен в том, что она благодарна.
Он касается носом ее щеки. Непослушными пальцами расстегивает брюки. Пэм ерзает и возится со своей одеждой, и это нелепо, но полезно: он не знает, как ее раздевать.
Она спрашивает:
- Тебе… нужна помощь?
Он мотает головой – слишком резко, слишком поспешно – и задевает носом ее скулу. Неловко. Как же неловко. Совсем неловко.
- Ты… готова?
Сосчитаем до трех? Или от десяти к нулю? По каким критериям мы оцениваем процесс, доктор Изли? И в чем суть эксперимента? Кроме того, что Вам не нравится быть пойманной? Кроме того, что Вы хотите точно установить свою сексуальную ориентацию? Кроме того, что Вам хочется убедиться: Вы можете прожить без Харли Куин? Это немного жестоко, доктор. Совсем немного – бесчеловечно. Вам не кажется?
Джонатан. У него вот-вот подкосятся колени, и это будет самый отвратительный момент в его жизни. Она пытается обнять его ногами, у нее холодные пятки. Он боится причинить ей боль, и… странно. Она… настолько скользкая. Настолько мокрая. Как монета в кармане.
Он держится за ее плечо. За ее шею. Она держится за его корпус и старается не съезжать по столешнице. И он двигается: раз, еще раз, и еще раз, и еще раз. Методично. Не слишком быстро. Не… воодушевленно. Он слышал бы все посторонние звуки – если бы так сильно не шумела кровь в ушах, если бы он не забывал дышать. И Джонатан убеждает себя в том, что Пэм чувствует то же самое. Слышит то же самое. Что она не вслушивается в кошачье мяуканье и пожарные серены в другом конце квартала, пока он тычется в нее, как дурак. Он чувствует, как краснеют щеки. Его одежда, ее одежда… в остальном. Кроме самого главного. Их тела почти не соприкасаются.
Изоляция. Отторжение. Ирреальность. То, на что он готов пойти, чтобы бороться с ними. Чтобы почувствовать себя настоящим. Чтобы вписаться в нормальный мир. По крайней мере, один раз – последний раз – попытаться применить к себе общие правила. Перестать быть вне игры. Вне боли и страданий, которые чувствуют настоящие люди – те, кого он звал обывателями. И, может быть, когда он войдет в их ряды, он сможет измениться. Понять, что сделал не так – и почему все пошло не так. И перестанет чувствовать собственную боль. Ненастоящую. Напускную. Результат болезни. Результат отстранения. Продукт социопатии.
Он думал об этом. Думал об этом – до. Снова и снова начинал думать – после.
Делая это. Переживая половой акт с Памелой Изли. Он не думал.
Он почти отключился. Он был в отчаянье. От того, как это… ощущалось. Как это звучало. Как это, судя по всему, выглядело. И тем не менее: он упрямо, упорно продолжал двигаться. Не через силу, нет. Не против воли. Он надеялся: ему показалось, что он всхлипывал. А когда он закончил – это был даже не оргазм, потому что он совсем не почувствовал удовольствия. Логическое завершение процесса.
Завершение эксперимента…
Конец.
Он отодвинулся от нее. Кажется, извинился: невнятно, в полголоса. Отошел в сторону. Держался за стол. И упал в обморок.

Его кожа – этого холодного розоватого оттенка. Легкий румянец, едва заметный блеск в глазах. Свежий, как первый снег, невероятный – только что из упаковки. Он сказал ей, чуть вздернув брови, чуть приподняв уголки рта:
- Будьте добры: передайте доктору Чейз, что с ней хочет встретиться… ее друг из колледжа.
Лайла Томпсон была регистратором. Вообще-то, подобные игры не входили в ее обязанности. Вообще-то, совсем. Но Лайле нравились наглые мужчины. Самодовольные мужчины. Красивые наглые самодовольные мужчины: той комплекции, в которой они не представляли реальной угрозы. Проще говоря: не сильно выше, не сильно шире, не сильно сильнее. И этот посетитель. Он, конечно, ей тоже понравился.
- Как Вас представить? – Уточнила Лайла и сдвинула ноги под столом.
- Она в курсе. – Заверил ее посетитель. От чего его могла лечить Чейз? От синдрома панического сна, так они это называют? От кошмаров? От эротических снов? От бессонницы? Сны – у Чейз был такой профиль. Она укладывала дорогостоящих мужчин на кушетку и читала им сказки на ночь. Пела колыбельные. Прижимала к груди и давала поплакать. Папа Лайлы назвал бы это шарлатанством. Сама Лайла думала – раз платят, так и поделом им.
Лайла Томпсон не читала газеты. Не смотрела новости. Разумеется, она не запоминала все эти жуткие черно-белые лица со щитов розыска. Правда, она подумывала над тем, чтобы купить фиолетовое пальто – это стало так модно в последнее время: носить фиолетовое пальто, - но нет, не больше. Если бы она знала чуть больше о мире, в котором жила, она бы узнала человека перед ней. Доктора Джонатана Крейна, известного также как Пугало. А два дня назад, она узнала бы Брюса Уэйна. Но Лайле не было дела до Брюса Уэйна, у нее совсем замозолилась память на лица, а кроме Стайна и каталогов «Эйван» она ничего не читала: даже таблоидов.
Лайла сняла трубку и повторила – дословно, чтобы в случае чего свалить ответственность на посетителя. И когда Чейз что-то пискнула и бросила трубку, Лайла подумала, что ее вкус на мужчин достаточно широко распространен.

Ее друг из колледжа. Да-да, она в курсе. Она непременно догадается. В колледже, у нее не было других друзей.
«И у Вас тоже, профессор Крейн. У Вас тоже их не было», - сказал себе Джонатан. Армия из двух солдат. Два упертых еретика, два фаната психологии в рамках Стивена Кинга. Они называли себя Охотниками за Привидениями: очень скоро, весь университет стал так их звать.
«Умерьте ваш юношеский максимализм!»
«Чего вы, собственно, добиваетесь?»
«Я понимаю – ваш возраст, ваш… круг… но это?»
«Вы собираетесь серьезно это обсуждать?»
«Как всегда, верны себе, мисс Чейз».
«Как всегда, верны себе, мистер Крейн».
Они старались бывать на одних и тех же семинарах. Поддерживать друг друга наплаву. Одалживали друг другу деньги.
Чейз пошла с ним на «воссоединение семьи». Матушка так и не пришла. Они отправились в кофейню – в квартале от Моррисет – и на последнем автобусе убрались в общежитие.
Джонатан ходил с ней на каток. У Чейз была теория, что девушка в сопровождении парня – любого – гораздо привлекательнее одиночки, и, следовательно, у нее гораздо больше шансов подцепить настоящего кавалера. Джонатан терпел.
А поскольку Чейз была гораздо коммуникативнее, а Джонатан гораздо лучше умел варить ЛСД… они были весьма полезны друг другу.
Конечно, она обняла его. Это было первое, что она сделала. Открыла дверь кабинета, выпорхнула ему навстречу и стиснула его в объятиях. Дай выход эмоциям. Не держи чувства в себе.
- Джонатан! – Ей хватило мозгов сказать это шепотом.
Он зашел внутрь и она взяла его лицо в свои ладони.
- Я так рада видеть тебя. – И сокрушенно покачала головой: совсем, как ее бабушка. Старуха, к слову, пекла не плохое печенье.
- Мой шарф! – Она улыбнулась и пропустила конец шарфа между пальцами. Темно-коричневый, грубой вязки. Надеть его было удачной идей, а вот почему доктор Крейн эту дрянь берег… это достойный предмет для анализа, в более подходящее время.
- Джонатан… - Какая импульсивная девушка.
Он спросил – почти извиняясь.
- Ты не против, если я сяду?
- Конечно-конечно! – Чейз засуетилась. Ее боксерская груша. Ее ловец снов. На самом деле, ей не нужно было быть психиатром. Ей нужно было стать ведьмой, где-то в восемнадцатом столетье. Или просто спать с пациентами категории-А. Джонатан с удовольствием предоставил бы ей такую возможность.
- Закурю?
- Действуй.
- Будешь?
- Бросила. Три года назад.
Ее обтягивающие майки и черная кожа на кушетке. Открытый призыв. Без порнографии: чистый исследовательский интерес, разумеется. Любопытство касательно тайн мироздания.
- Я думаю… бессмысленно было бы спрашивать, как твоя семья или…
- Да.
И Фрейд на полке. Это так мило. Так невинно. Так наивно. Каждый пациент должен почувствовать себя сопричастным психиатрии.
- Чейз. – Он держит сигарету в зубах. Кладет на колени руки. А Чейз не знает, куда руки девать: может быть, ей во сне приснилось, что она встретится с ним, или она считает, что это счастливая встреча, или она слишком взволнована, чтобы думать головой.
Джонатан выдыхает в сторону дым. Собирается с духом. И видит ее шкатулку, видит куклу в шкатулке. Он улыбается:
- Она все еще у тебя?
Чейз берет ее в руки, возвращает улыбку, расслабляет плечи. Еще одна женщина, которая при желании может забить Джонатана до смерти.
Кукла, что-то из мифологии восточной Африки. Чейз не привезла ее из экспедиции, не получила в подарок: все эти истории – одно сплошное вранье. Чейз сделала куклу сама. В надежде, что кукла сделает ее счастливой.
- Да, я храню ее. – И она садится рядом: но не слишком близко. Чтобы повернуться, чтобы видеть его лицо.
- Забавно. – Джонни, вы не виделись десять лет. Джонни, скажи ей что-нибудь.
И Джонатан говорит:
- По правде говоря… мне тебя… не доставало. – Он надевает очки. Она сдергивает их с его носа.
- Эти штучки работают с кем угодно – только не со мной! – Она довольна, это главное. Она замолкает и произносит, гораздо тише, гораздо почтительнее и серьезнее.
- Я рада, что ты жив.
И Джонатан сознается.
- Чейз. У меня есть к тебе одна просьба.

Джонатан. Он моет голову в раковине. Нагнувшись, задрав рукава рубашки, сбросив пиджак. Когда кто-то прижимается к его бедрам сзади – Джонатана тошнит. Он терпеть не может, когда так поступают с ним. Когда чужие ладони ложатся на его собственные. Джонатан вздрагивает. Он боится открыть глаза, чтобы в них не попало мыло. Его плотно прижимают к умывальнику. Ему не слишком хочется сопротивляться.
Кто бы это ни был. Что бы это ни было. Джонни, тебе уже не пятнадцать лет. Джонни, это не случилось, а случается прямо сейчас, так что…
Джей приворачивает воду. Он говорит:
- Шевелись, и вылезай на веранду.
Говорит:
- Мне тебя нужно.
И он уходит, но Джонатан по-прежнему чувствует это.
Давайте сделаем вид, что ничего не происходит. Закроем глаза и претворимся, что все это – только сон. Маленькие кошмарики. Рука в его намыленных волосах. И мыльная пена. И руки, стаскивающие с него штаны. Очень медленно, в ритме Стабильного Завтра. Джонни держится за края раковины и старается не двигаться. И – когда этот кто-то входит в него. Он пытается вырваться, он хочет что-то сказать – запротестовать, но сильная рука давит на его шею, и нагибает под струю воды, и поворачивает, и Джонни не может открыть рот, чтобы не захлебнуться.
Маленькие кошмарики. Кошмарный сон. Неправда. Не реально. Он ничего не видел – и может быть, может быть, он тогда ничего не чувствовал. «Это все твои фантазии. Затверди себе это наизусть – потому что я больше не желаю слышать о побегах из курятника!». Этот кто-то – ты же знаешь, о ком идет речь, Джонни, верно? – двигается внутри него. В ритме Надежного Завтра. И все, чего Джонатан хочет – это поскорее сдохнуть.
А когда они заканчивают – Джонни все еще держится на ногах. Вода бьет его по затылку. Он старается дышать носом. Он чувствует, как его вытирают. Застегивают. И слышит голос:
- Никак не могу найти свою зубную щетку.
Джонни. Тебе уже не пятнадцать лет. Прекрати себя жалеть, и давай покончим с фантомной болью.
Джонатан Крейн. Почти пятнадцать лет спустя. Он дрожит всем телом, и его рвет в раковину.
Джонатан Крейн. Пятнадцать минут спустя. Он стоит на балконе, рядом с Джокером, и смотрит на далекие городские огни. На маяк – Башню Уэйна. И Джей обнимает его. Обнимает сзади, сцепляет руки у него на талии, но ощущается это совсем по-другому. Джей утыкается носом – под мочку уха. Грим портится и течет: волосы совсем мокрые, тяжелые капли катятся по лицу Мистера Джей.
Джокер. Он поясняет:
- Ты же понимаешь, сокровище… что я хочу обнимать не тебя? – Конечно, он понимает. Он кивает. – Не дергайся. – Конечно, Джей, разумеется. Все, как ты скажешь, все, как ты хочешь.
Джокер. Он размышляет:
- Как ты думаешь, Джонни. Если я пообещаю отдать ему тебя. Он согласится на одно свиданьице? – И, совершенно точно, это шутка. Занятная шутка. Смешная шутка. Джонатан улыбается. Он отвечает:
- Не думаю. – Он говорит. – Я единичный случай.
Джей отстраняется. Заглядывает ему в лицо.
- Ты что, ты… намекаешь… что ты исключительнее меня? – Бедный расстроенный клоун. Джонни кивает снова.
- Маленький паршивец. – Констатирует Джокер. – Нет бы подбросить стоящую мысль…
И Джонатан. Он сообщает:
- Кажется, есть одна.

Стены, покрытые мелкой желтоватой плиткой. Холодильная камера – такая огромная, что в ней можно складировать трупы полгода, и не придется думать, куда их девать. Столько кастрюль и всякой другой утвари, сколько Харли не видела никогда – даже в ночных кошмарах о готовке. Разумеется, Харли не знает, что с этим всем делать – а оно так и просит, чтобы его использовали, так и тянется под руку.
И утром, Харли надевает наушники. Она переворачивает кастрюли, ставит их в ряд. Подвешивает поближе ковшики и сковородки. Стаскивает на пол огромный медный чан. Харли. Она окидывает кухонное добро взглядом опытного полководца, оценивает противника. Дает ему понять: бой пойдет на равных. Она подсовывает ложки под ремень, с двух сторон, и кладет на них ладони – она щурится и разводит в стороны локти, как Джон Вэй перед жаркой перестрелкой.
«Paint in black».
Гитарный проигрыш. Харли набирает воздуха в грудь. Постукивает черенком по черенку.
Раз-два-три… пошли!
По здоровенной медной кастрюле. По кастрюле поменьше. Сразу по двум. Харли запрыгивает на чан и отбивает босой ногой ритм. Теперь по сковородке: длинной быстрой очередью. Три этих хреновины – как они там называются. Вот вам.
Харли, она барабанит по посудной батарее, и прямо по огромной плите, она стучит по двум блинным сковородам – совсем высоко. Ее лицо вспотело, майка липнет к телу. Должно быть, она стуком перебудила весь дом. Должно быть, весь дом уже ненавидит Стоунс. Харли: она жалеет только об одном. Что отель старый и здесь нет китайских палочек.
В пустой кухне. Чуть позже шести часов утра. Харли Куин показывает самое классное в мире барабанное соло на плошках. Она стучится в закрытую дверь. Выбивает набат. Вместо «тарелок» - здоровые крышки, вместо публики – кухонные стены.
А потом Харли поскальзывается на чане. Она роняет ложки и падает на задницу. Теряет наушники и сидит в тишине – в пустой кухне. И кухня смеется над ней: потому что это паскудное место всегда смеется над ней.
Харли. Она вскакивает на ноги и пинает чан – и прыгает на одной ноге, держась за ушибленную ступню. Она поднимает с пола наушники, проверяет, не треснул ли I-pod. Харли мрачно озирается по сторонам. Она требует реванша.
«Die another day».
Харли. Чудесная, забавная, милая Харли – с которой никто не хотел себя сравнивать, которой никто не хотел бы стать.
Если бы Джонни увидел ее сейчас – он забрал бы назад свои слова, он признал бы, что она умеет танцевать, умеет отлично.
Если бы ее увидел Мистер Джей – он записал бы это на камеру, чтобы никогда не забыть. Он поверил бы, что Харли не стареет, что Харли не нужна замена или капля свежей крови.
Барби. Она бы сказала, что Харли Куин в отчаянье. Что ее смех – только сквозь слезы. Что ее публика – по-прежнему только стены, покрытые плиткой и желтым налетом. Что ее музыка звучит только в ее ушах. Что ее одиночество слишком очевидно.
А Памела просто смотрела на нее – ждала, пока Харли закончит, и надеялась, что Харли не закончит как можно дольше. Памела улыбалась, глядя, как Харли остервенело вертит задом, и передразнивает Мадонну, как прижимает руки к груди и повторяет: «It`s not my time to go». Конечно, Харли смеется. Харли не воюет с миром сладких молоденьких девочек – только с медными кастрюлями и угрюмым холодильником, только с плитой-переростком.
Памела не видит, но догадывается: Харли показывает кухне язык, и Пэм хохочет, и сползает вниз по косяку, и закрывает руками лицо. Она обожает Харли. Она нуждается в Харли. Она без нее жить не может.
Когда Харли останавливается и сгибается, и роняет руки между колен, пытаясь отдышаться. Пэм хлопает в ладоши. Харли подскакивает на месте и краснеет, сухой и резкий звук аплодисментов звучит неестественно, звучит насмешливо – хотя, конечно, Памела готова поклясться, что не хотела насмешничать.
На той же кухне. Двадцать минут спустя.
Иви. Она говорит:
- Только не спрашивай, что было со мной этой ночью.
Они сидят на полу, и Памела пьет апельсиновый сок – прямо из канистры.
И разумеется, Харли спрашивает:
- А что случилось, Рыжик? Что случилось с тобой сегодня?
Харли отлично знает, как управляться с персонажами сложнее нее. Она все и всегда делает именно так, как надо. Поэтому она еще жива. Поэтому – все еще на своем месте. Харли, девочка с хвостиками. Джонни назвал это: «Заснул-проснулся, и тебе уже тридцать». Харли. Они зовут ее писклявой куклой, а в магазине ее просят показать права, если она хочет купить виски. Обычно, эту обязанность Иви берет на себя.
Она вздыхает:
- Мужчины – тряпки.
Заранее пьяным голосом, она предлагает:
- Давай напьемся.
И отхлебывает из канистры.
Харли трясет хвостиками: упрямо, убежденно.
- Просто тебе не встречался такой, как Мистер Джей. – Харли складывает ладони, как ребенок перед сном. Подкладывает их под щеку. Она жмурится, она слегка повизгивает, когда произносит его имя. А на щеке у Харли шрам. Она порезалась осколком, когда Пудинг «уронил» ее с четвертого этажа.
- Твой Мистер Джей – не тряпка, он свинья. – Обрубает Иви, и Харли просит:
- Не обижай его. – Харли, с ее глазищами щенка-сенбернара. Как тут откажешь? Поневоле приходится заткнуться.
Иви наклоняется ближе. Ее волосы растекаются по плечу Харли, по ее груди. Иви целует ее щеку. Уголок ее губ. Ее шею. От Харли пахнет чистой тканью, и здоровым потом, и сладкими дешевыми духами. Персиковый шампунь. И запах его помады.
Мистер Джей. Мистер Джей, конечно, другое дело. Мистера Джея так просто не заткнешь. Он встает в дверях и спрашивает:
- А какого хрена Эта здесь делает? – Обиженный подросток: застал мамочку с дружком. Он стискивает зубы, и сжимает ладонями локти, и вместо того, чтобы спросить: «Почему ты лапаешь мою девушку?» или «Что здесь происходит?», он говорит:
- И почему она хлещет мой сок?

Джонни возится со своим монстром, копается под ним – как механик в гараже. Неудачник. Неудачник! Джек ерзает перед телевизором и грызет чипсы с паприкой. Ребятишки, которых Джонни хапнул к себе. Робин, Первый Балбес и Вторая Балбеска стоят на месте – смотрят в экран. Кто будет возиться с железками, когда показывают интересное? Только неудачник. Неудачник!
Три, два, один –
- Та-дам!
Джокер протягивает к телевизору руки. Хватается за пульт. Увеличивает звук.
- …Я стою на том месте, где четыре года назад находилась Центральная Готэмская Больница.
Роскошное начало роскошной беседы, не так ли? Готэмская больница. А кто взорвал больничку, ну-ка-ну-ка? А? А? Кто ее взорвал? Ответствуй!
- Тогда полиция заявляла о «Террористе, называвшем себя Джокером». Теперь…
- Джонни! – Орет Джек. - Вылезая оттуда немедленно, ублюдок и маньяк! Ты все пропустишь! – Он хихикает и качается: вперед-назад, назад-вперед. – Это святотатство! – Джонни, большое спасибо, Джонни выползает на свет. Весь в какой-то дряни, руки в масле, пиджак в дерьме. Надо же было так угваздаться. Свинтус! Неудачник и Свинтус!
Джонни бурчит:
- Иди-иду, Ваше Величество.
Балбеска хлопает в ладоши. Стоит перевести ее в ранг Засранцев. Забавное дело, забавное: они показывают фото Элвиса, и Джонни Диллинджера, и – оба! – Джокера, скромного никому не нужного Джокера! Достоянье Америки!
Ребятишки на улице, у оружейной лавки. Она подпрыгивают и хохочут – славные счастливые эльфята, малолетние кретины, - и девочка расстегивает куртку, девочка показывает оператору зеленый лифчик. А неплохие сисиськи.
Джонни, он сидит как раз под рукой – и Джек ерошит его волосы, Джек опрокидывает занудного доктора на пол.
- Ты видишь это? Ты это видишь?
- Я вижу, вижу… - Джонни отбивается. Он улыбается. – Ты пользуешься неимоверной популярностью… пусти меня! – Джонни. Он слишком сильно дрыгается, конечности мелькают перед экраном. И Джек бьет его: один раз, для спокойствия и порядка. И больше Джонни не дергается.
- Любовь публики к этой личности достигла апогея.
Надпись: «Готэм – и наши герои». Фиолетовая на зеленом фоне.
- Готэмский топ-коп, комиссар Джеймс Гордон, высказался вполне однозначно…
Конечно, он высказался однозначно. Потому что он унылый идиот, с седыми усами и отцовской двустволкой в кухонном шкафу.
- Джокер – психопат, преступник, массовый убийца. Он заслуживает ненависти, презрения и электрического стула. И я позабочусь об этом.
Обосрись-ка.
Девочки визжат в камеру.
- Раз-два-три! Мы хотим Мистера Джей! – И Мистер Джей облизывается.
Джонатан. Он отползает к стене и говорит – конечно, только оттуда:
- Он желтее, чем солнце на рисунке.
- Джонни, он не желтый. – Возражает Джек. – Погляди внимательнее: он в кремовом плаще.
- По-моему, он копирует Хантера Томпсона. – Джек: ему просто нельзя отходить от экрана. Какой-то забавный старикашка-индус потрясает там кулаком и разводит руками. Он спрашивает:
- Моя страховка прокрывает убытки от Бэтмена? Нет!
Джек не имеет права отвлекаться. И поэтому он дает толстый глянцевый журнал – со своей рожицей на обложке, так-то, - Робину, Робин передает Балбесу, Балбес – Балбеске, и та подходит к Джонни. Кажется, она говорит:
- Простите, доктор. – И легонько хлопает его журналом по затылку.
Голый фундамент – там, где был особняк семейки Фалькони.
Могилки на кладбище. Экая важность. Теперь пойдет про Длинный Хэллоуин.
- Джонни! – Он не хочет ссориться, нет. Звук, с которым Джонни дышит. Может быть, Джек немного переборщил. – Джонни, утрись и удивись! Здесь про твою Токсичную Личность.
Этот парень, в плаще и с микрофоном. Он говорит:
- Загадочный доктор Крейн, так же известный, как Пугало…
Джек хочет плюнуть ему в рожу. Это совсем не мило. Это даже не смешно. Джонни не загадочный. И фотография до неприличия старая. Они бы еще взяли школьное фото. И Джонни… нет, конечно, он второй номер, конечно, но Джонни… он тоже хороший. И уж точно гораздо значительнее этого говнюка в плаще!
Харли… а кроме кадров из архива скорой у них Харли нет? Вранье. Клевета и ложь. И свинство показывать даму в таком виде!
Ограбления. Банки. Про облаву ни слова. Про перестрелки тоже ни слова. Лживый маленький подонок.
Хорошенькая блондиночка…
- По-вашему, они не представляют угрозы?
- Разумеется, они представляют угрозу. Вопрос в том, насколько они психически стабильны и…
Эй! Он ее обрезал! Кромсал бы свою нахальную рожу, если приспичило!
- …профессор Стрейндж так же прокомментировал…
В жопу профессора Стрейнджа! Верни блондинку, поскудник!
Инфантилизм. Агрессия. Травмы детства…
- Обидно-обидно, - качает головой Джокер. – Совсем обидно. Совсем неправда. Совсем не хорошо.
- …буквально спровоцировал акт насилия…
- А если девушку насилуют, она сама виновата? – Возмущенно вопит Джек. Конечно, он шутит. Он шутит. А на этой физиономии он проставит славную алую улыбочку – чтобы физиономия посмеялась над его шуткой, как следует, как подобает…
- Джонни! Как зовут этого ушлепка?
И Робин отвечает, за доктора Крейна – потому что доктор слишком занят, он снова утирает кровь.
- Фамилия Нокс, имени не вспомню… - И вот тогда Джонни просыпается. Встряхивается. Ухмыляется.
Он спрашивает:
- Джей. – Облизывает верхнюю губку и теребит пуговицу не пиджаке. – Как насчет испытать на нем мой новый токсин?

Пингвин. От него за милю несет рыбой, он вытирает серую кожу платком, и платок темнеет на глазах. Он носит костюмы в полоску и надеется, что станет выше. Худее. Привлекательнее. Он надеется, что кто-нибудь однажды согласится: если ни на секс – так на миньет. С закрытыми глазами. С презервативом – как вам больше нравится. Он надеется, что деньги, публичные речи, кресло мэра или избыток уверенности помогут ему обрести счастье. Обрести оргазм – без своей правой.
А Барби надеется, что Мистер Джей перестанет ходить вокруг да около. Это не в его стиле. Не в его характере.
Они ограбили ювелирный магазин. Мистер Джей подарил ей камушек. Застегнул на ее шее. Она все поняла – все всё поняли, так чего же он тянет?
Барби. Она танцует на сцене и привыкает к жаре. Привыкает к чужим сальным взглядам и к купюрам, свежим и мятым, натирающим кожу под резинкой трусов. Она крутится у шеста. Когда она видит Пингвина. Это пять баллов по математике. Зачисление в группу поддержки. Приглашение в колледж – без экзаменов и ожидания. Мир на ладони.
И, конечно, она ему нравится. Он выглядит удивленным. Изумленным. Пот течет с него с двойной силой, его маленькие, вдавленные внутрь глазки блестят, и его монокль – она хочет засунуть стекляшку в его жирную задницу.
На следующее утро, он присылает цветы. Следующим вечером, приходит снова. Барби ждет. Барби терпит. Это чудище держит в зубах ее золотой билет, но ему не обязательно знать об этом. Нет, Барби не дает авансов на втором свидании.
Корзина с цветами становится больше. К ней тоже прибавляются камушки. Девушки сочувствуют ей. Бэйби сует два пальца в рот. Вечером, Барби сползает к нему на колени. Гладит его обрюзгшие щеки. Проводит языком по его руке – холодной, липкой, провонявшей рыбой. Но ее не тошнит. Совсем.
Когда Барби слезает с него. У Пингвина на брюках расплывается мокрое пятно.
И, конечно, он просит – он предлагает встретиться. Может быть, у него. Может быть, в отеле. Он снимет люкс. Лучшее шампанское. И засыплет ее побрякушками. И всем, чем она пожелает.
Она желает встретиться в Мориссет. И он клацает зубами. Он топчется на месте. Он ухмыляется. Зовет ее чертовкой. И соглашается.
Мистер Джей. Все, чем он ограничивается, это похлопывание по щеке. Он улыбается и говорит:
- Молодец.
Он говорит:
- Хорошая девочка.
В Моррисет. В кабинете хозяйки. Джокер ждет минуту. И две. И пять. Он ждет до тех пор, пока Пингвин не расслабляется. Не лезет к ней. Не расстегивает брюки. И как раз в тот момент, когда Барби может удовлетворить свое любопытство. Проверить: человечий у него или птичий. Джокер выскакивает, как чертик из коробочки. И еще пятерка, для верности, вместе с ним.
Он кричит:
- Оси!
Пингвин стоит, сжавшись, со спущенными штанами. Он что-то говорит Барбаре. «Стерва». Может быть, «Сука». Может быть, «Дрянь».
- Старый тупица! – Джокер хлопает его по плечу. Обходит вокруг. Усаживается на стол. – Давно не виделись, моя перелетная птичка. Как жизнь? Ходят слухи, ты все еще ловишь рыбку? Но разве я похож на рыбку, Оси?
Барби. Она одевается. Она не знает, почему это так важно, но ей хочется нацепить на себя как можно больше одежды. Чужую куртку. Даже чужую дурацкую шапку с бубенчиками.
Джокер. Он болтает. Барбара совсем не все запоминает.
Он говорит:
- Может, мне тебя прикончить? Напугал мою девочку, я чуть не подох со смеху – какой урон, какой ущерб!
Наклоняется вперед и говорит:
- Ммм? Просто для верности? Мне никогда не нравилась твоя мерзкая… - «мерзкая рожа» - привычка тыкать зонтиком, куда попало!
Джокер хохочет. Хлопает в ладоши. Болтает ногами в воздухе. Брюки ему коротки, а на носке дыра.
И Пингвин – он уже застегнулся, он почти пришел в себя. Он подвигается к Мистеру Джей – бочком. Он спрашивает:
- Джокер… как нам это уладить?
Он говорит:
- Это нужно обсудить – не бывает безвыходных ситуаций…
И Джокер спохватывается. Он кричит:
- Постой-ка! – Тычет пальцем в Пингвина. – Ты прямо в ней!
Птичка кисло улыбается. Теребит ручонками пуговки.
- Одно опрометчивое заявление – если бы каждое слово было правдой, нас с тобой бы здесь не было…
Он хлюпает носом. Он хочет сожрать Джокера живьем – но не в том положении, чтобы кого-то жрать. Он мучается. Агонизирует. Он боится – до боли, до дрожи.
И, когда Пингвин Испуганный перестает забавлять Мистера Джей, Мистер Джей светским тоном произносит:
- Аркхем – такое полезное место. Под усиленной охраной. А если еще подключить полицейских…
- Да-да, - нервно кивает Птичка.
- Заткнись. – Флегматично бросает Джокер и рассуждает дальше. – А ты хочешь стать мэром. А тебя должны утвердить. А это значит, что нужны люди у тебя в кармашке… или я ошибаюсь, Оси? Ммм? Могу ведь я ошибаться? Вдруг ты рассчитываешь на свое… необычайное обаяние и доброе имя?
- Нет-нет-нет-нет, нет!
- Превосходно, отлично. Аркхем. Такое охраняемое место. – Джокер смотрит в потолок. Хмурит брови и скребет подбородок. Пингвин дрожит. Пять человек готовы изрешетить его пулями, и звать на помощь некого. И тут лицо Джокера озаряется улыбкой. – Оси! – Восклицает Джокер. – А как бы сделать так… чтобы на денек… охрана была в другом месте?
По всем вопросам писать на: chronikigothama@yandex.ru,

а так же в Хроники Готэма VK или в Группу VK - "Хроники Готэма"


    За это сообщение автора поблагодарили (всего 0):


    Сообщение 18 апр 2021, 10:57
Дворецкий
Хранитель
Аватара пользователя

Дворецкий

Сообщений: 6520

Откуда: Готэм

Наград: 6
За написание новых тем (1) За технические работы (1) Vip (1) За частое посещение (1) Почетный пользователь (1) Уважаемый пользователь (1)


Благодарил (а): 89

Поблагодарили: 124

Выдержка: Выделить всё
Примечание: Это предпоследняя глава



Она говорит:
- У меня для Вас кое-что есть.
Она утверждает:
- Вам понравится.
Она натуральная блондинка. Она в темно-бардовом коротком платье. У нее красивая грудь. Конечно, ему понравится.
Ее зовут Чейз. Доктор Чейз. Это их третий сеанс. Ее волосы такие легкие, при каждом движении, при каждом дуновении они шевелятся, и это похоже на воду. На облака. Человек бесконечно может смотреть на воду и облака.
На ее груди – как будто от соска к соску, хотя сосков он не видит, - белая полоса. Это блестит натянутый шелк.
Ее губы нарисованы на лице. Судя по мимике, судя по походке – она не такая женственная и утонченная, какой хочет казаться. Брюсу это нравится.
Он держит в руках куклу – черную с одной стороны, белую с другой. Кукла африканская, любая экзотика напоминает об его путешествиях, путешествия напоминают о Генри, и Брюс уже ясно видит горящий дом и объятый паникой остров.
Доктор Чейз. Судя по вырезкам на ее столе и в ее портфеле, она без ума от Бэтмена. Судя по этой кукле, по ее взгляду и ее платью, она без ума от Брюса Уэйна.
Она предлагает:
- Нам нужно вести дневник Ваших снов.
И когда он отказывается – он не настаивает. Это Брюсу нравится еще больше.
Они садятся на кушетку, легкие золотистые волосы окутываются Брюсу плечо, и Чейз предлагает ему выпить какао.
Это похоже на Альфреда. Не на маму, а именно на Альфреда. «Я знаю, что Ваши родители не воскреснут, а рана так быстро не заживет, мастер Брюс, - но, по крайней мере, это вкусно». Брюс соглашается. Чейз протягивает ему кружку, их пальцы сходятся. Ее руки – прохладные, и такие же легкие, как ее волосы.
Она спрашивает:
- Брюс. Есть нечто конкретное, о чем Вы беспокоитесь? О чем Вы хотели бы поговорить со мной?
Она сидит рядом, ее голая рука касается его рукава. Чейз. Вот теперь она похожа – и на маму, и на Рэйчел в лучшие ее дни, и на всех, кого Брюс мог бы любить. Из-за своей манеры разговора, она похожа даже на Джонатана.
Они говорит – у нее мягкий, убаюкивающий голос. Женщинам нельзя говорить, что у них убаюкивающий голос, но, с позиции Брюса, - это комплимент…
Она говорит:
- Все указывает на то, что эти сны вызваны недавней сильной травмой.
Она говорит: о чьей-то теории. О каком-то подходе. Об известных случаях. И о том, что у него красивые глаза. Он почти дремлет, и ему неловко, но так хорошо, как не было… кажется, не было никогда.
А когда он засыпает, она укладывает его на кушетку и снимает с него ботинки.

Этот журналист. Он сидит, привязанный к очень старому деревянному стулу. Его туловище примотано скотчем к спинке, бедра – к сиденью, а лодыжки – друг к другу. Джокер не связывал ему запястья. Не фиксировал его ноги. Джокер хочет проверить, будет ли Нокс сопротивляться. А еще забавно было бы посмотреть, как он будет скакать на стуле.
Джокер. Он сидит совсем рядом и смотрит на него: подперев кулаками щеки, сложив по-турецки ноги. Как ребенок перед телевизором. По-прежнему – перед телевизором.
- Это был очень-очень грустный и скучный сюжет. – Говорит Мистер Джей. Нокс не отвечает, но его рот открыт. Раньше, еще каких-нибудь пять минут назад, он кричал. Теперь уже не кричит.
Джокер сокрушается – помотав головой, как сердобольная старушка.
- Очень-очень грустный и скучный. Ох. Это было ужасно.
Джонатан проверяет свой аппарат. Контакты и показатели. Уровень давления. Длину трубки. Тот, кто не знает Джонатана Крейна, мог бы сказать: это все Пугало, худшая сторона его личности. Это она, и ничего больше: ничего общего с доктором Крейном, беспомощным и слабым. Джокер мог бы сказать другое. Джей. Он сказал бы, что Джонни это действительно нравится. Все это. Нокс, который устал орать, аппарат, который прекрасно работает, испытание, которое прекрасно пройдет, и крыша, которая прекрасно съедет.
Джонатан. Он надевает перчатки и маску. Он говорит:
- Помни, пожалуйста, что это первое испытание, и возможны негативные последствия.
Джокер кивает: медленно опускает тяжелую голову – и почти не поднимает.
- Поэтому постарайся наиграться с ним до того, как отдашь его мне. – Заключает доктор. Он отворачивается. Смотреть на Нокса ему не интересно – хотя Ноксу очень интересно посмотреть на него: раньше Джонни голоса не подавал, раньше Нокс не знал, кто стоит у него за спиной.
- Профессор Крейн!
Он ни то кричит, ни то плачет.
- Профессор Крейн! Я… я ни в чем не виноват! Я ни в чем не виноват! Вы сказали мне сами, Вы…
Этот журналист. Его голова крутится на тощей шее – просто неправдоподобно гибкой. Он откидывает голову и заглядывает себе за спину. Вертит головой влево. И вправо. Он цепляется взглядом за лицо Джокера, надеясь разглядеть там сомнение или любопытство – что-нибудь кроме нежности, грусти и ностальгии, которые для него бесполезны.
Он зовет:
- Доктор Крейн! Джонатан!
Переговорщиков, психологов и журналистов учат обращаться по-имени: считается, что это помогает наладить контакт. Считается, что таким путем можно установить личные взаимоотношения, показать, что видишь в клиенте человека, успокоить его, усовестить его, вызвать на откровенность. Если подсчитать всех подонков, называвших Джонатана Крейна по-имени, легко определить: этот прием с ним не работает – он его раздражает. Врачи-психиатры, санитары, социальные работники, учителя, профессора, партнеры, насильники. Если подсчитать всех мертвецов, которые называли доктора Крейна Джонатаном. Только его мертвецов. Легко сделать вывод: на совести автора теории – слишком много смертей.
Доктор Крейн. Он подходит к нему, смотрит на часы. Часы электронные, дешевые, такие носят дети – не страшно, если потеряются. Цифры – зеленые. Свободную руку доктор Крейн кладет Ноксу на шею и замеряет пульс. Спокойный, как айсберг, потопивший кораблик. Доктор Крейн, разумеется, - пульс-то просто бешеный.
Доктор Крейн. Покончив с измерениями. Он говорит:
- Я ничего Вам не обещал.
- Но Вы сказали, что знаете…
- Не знаю. Вам следовало научиться собирать материал. Теперь дышите глубже.
Джонатан. Это действительно стетоскоп, и доктор Крейн действительно собирается слушать сердечный ритм. Проверять, нет ли проблем с дыханием. А потом он возьмет кровь на анализ. И образец слюны.
Пока он делает это. Пока Джонни колдунствует и занудствует. Джокер жалуется:
- У нас было столько забавных моментов – и не слова о них! Банки, банки, банки…
Джокер поднимается на ноги. Он нависает над журналистом, держится за спинку стула. Его голос. Это уже совсем не похоже на шутку.
- Дело не в банках и не в деньгах. – Его волосы свисают с двух сторон, с двух сторон они щекочут кожу Нокса, и журналист вздрагивает. И начинает дрожать. И не может остановиться.
- Дело в веселье! – Джокер разгибается, и улыбается, и разводит руками, и доктор Крейн говорит строго:
- Джей. Ты мне мешаешь. – Джокер. Он передразнивает беззвучно кого-то, кто мог бы извиниться, и отходит в сторону. Он рассуждает и вспоминает.
- Ну взять хоть тот раз, когда я угнал грузовик с мороженым. Разве это не забавно? Клоуны умеют смешить, публика должна смеяться, а не ссать под себя – ты чувствуешь разницу?
Нокс поспешно кивает. Тремя пальцами, доктор Крейн поднимает его подбородок и обещает – тихо и мягко.
- Если ты еще раз так сделаешь, я вколю тебе серу. Это мучительно. Когда действие кончится, ты будешь сидеть в куче собственного дерьма, и уже не сможешь издать ни звука. Ты меня понял?
Нокс. Он дурак, и ему приходится платить за это, но он не настолько глуп, чтобы кивнуть снова.
На самом деле, доктор Крейн блефует, серы здесь нет. Доктор ни разу не прописывал ее пациентам, а укол получил всего один раз. Ему показалось тогда, что в Аду кончились места, и Господь подыскал для него уголок похуже.
Джокер. Он прохаживается по чердаку отеля, заложив руки за спину и глядя в потолок.
- Или когда я устроил фейерверк с парадом в День Города?
Когда приходит нужное воспоминание. Джек останавливается и поворачивается к Ноксу. Качается на пятках: по-прежнему заложив руки за спину.
- Или когда Джонни отравил своей пшикалкой спортивную команду…
- А ты носился по стадиону и орал в мегафон «I love you, baby!». – Заканчивает за него доктор. Судя по голосу: доктору за эту выходку до сих пор стыдно.
- У Харли был день рожденья – надо же радовать девочку.
- Ты не знаешь, когда у нее день рожденья.
- Да, правда: но ей все равно было приятно.
- А тебе вдвойне.
- А это первая из целей.
Даже сейчас. Особенно сейчас. Они препираются, как старая семейная пара. Старая семейная пара – в долгом, но счастливом браке.
Джокер. Он улыбается с закрытыми глазами. Он думает о чем-то хорошем – хотя уже через пару минут не вспомнит, о чем.
Он открывает глаза и сонно, часто моргает. И продолжает.
- А как насчет всех этих счастливых людей, которые вместо выстрела в брюхо получили флажок «Бах»?
Джонатан. Он возится со своими образцами и прибавляет:
- Вспомни тот раз, когда ты написал на фуре «Да здравствует бойня!».
Джокер. Он всплескивает руками и засовывает их в карманы.
- Джонни! Ты помнишь мои славные подвиги лучше меня! Расскажи мне о моих славных подвигах, сокровище.
- Слушай сказку, Джей. – Согласился доктор. – И смотри внимательно.
Джонатан отсоединил баллон от аппарата, зафиксировал шланг.
- Два года назад ты хотел взорвать центральный коллектор, чтобы забрызгать город его же дерьмом. Чуть раньше, ты поджег клуб «Republic», потому что… дай-ка вспомнить… ты «тоже хотел пожечь». Однажды, - Джонатан подтащил баллон ближе, проверил герметизацию, поднес кислородную маску к лицу Нокса, - ты уговорил меня распылить токсин в Музее Естествознания, и в полицию пришло больше двухсот человек, уверявших, что за ними гнался плотоядный динозавр.
Джонатан. Он огляделся, сосчитал до пяти. Нокс промычал:
- Джонатан… я ни в чем не виноват…
Доктор Крейн облизнулся и спросил Джея:
- Поехали?
- А он будет нас слышать? – Забеспокоился Джокер.
- За собственным ржанием? – И доктор начал подачу газа. Открыл клапан. Закрыл. Секунду-другую, Нокс не реагировал, и Джек подумывал дать Джонни по шее. Потом журналист стал… смеяться.
Он корчился, и хохотал, и действительно прыгал на стуле – из стороны в сторону. Он заливался резким, визгливым хихиканьем, почти как у самого Джокера, и по его щекам покатились слезы. Он едва успевал втягивать воздух. Он обмочился. Он был в панике – но он смеялся, смеялся сам по себе, и Джеку нравилось это.
- У тебя всего один баллон? – Спросил Джек, когда зрелище ему поднадоело.
- Один: на ближайшие пару недель.
- Дерьмово дело.
- Согласен.
- Отвяжем?
- Можно.
- Отвязывай.
Джокер. Человек, от которого незачем ждать помощи. Человек, от которого можно ждать всего остального. Если он подает тебе руку – это только затем, чтобы сверзился кто-то другой. Если он берет на себя твое бремя – где-то между беременем и беременем припрятана куча бабок.
Но Джонатан стянул маску и взял его за руку. Джонатан прижал его ладонь к губам и улыбнулся в его ладонь. А то, что сказал доктор Крейн…
- Спасибо большое. – Да. Именно эти два слова.

Это был самый легкий план в мире.
Отключить в городе все, что можно отключить. Испортить все, что можно испортить. Убить все, что можно убить. Джек долго тосковал по большой идее, и вот теперь все получалось превосходно. Четырехэтажный бисквитный торт, розы из крема, ленты из глазури. И фигурки новобрачных – на самом верху.
- Мы выключим свет, Пудинг? – Спросила Харли, и Джокер похлопал ее по головке. Хорошая девочка.
- Центральная электростанция? – Уточнил Джонатан, глядя на него поверх очков.
- Я давно под них подкапываюсь – почему бы нет. – Пожала плечами рыжая сука.
- Джонни, сейчас Она лучше тебя. – Припугнул доктора Джек.
- Триста пятьдесят автономных генераторов? – Снова сунулся Джонни. – Не считая больниц, не считая тюрьмы, не считая Аркхема.
- Джонни, тебе обязательно озвучивать каждый пункт? Нет? Тогда сядь и заткнись. – Даже Джонни, с его мелким здравым умишком и мелкой испуганной душонкой не мог испортить ему настроение в такую минуту.
- Вообще-то, я хотел ответить «да».
- Порадуйся, что не ответил. – Джонни. Он смотрел на Джека Этим Самым Взглядом. Взглядом «Потом будешь жалеть». Взглядом «А я вижу индейца на картинке». Взглядом «Можешь не слушать – но лучше бы тебе послушать меня». Джонни смотрел на него, как положено смотреть партнеру.
- Послушай. – Оттаял Джек. – У нас есть оружие – так?
- Не спорю.
- Надежный способ?
- Отчасти.
- Куча подростков, которых можно убить.
- Да, вполне достаточно.
- Так хер ли нам еще надо?
Джонатан. Спокойный, как в коме, и терпеливый, как мамочка. Он ответил:
- Время, Джей.
- А разве кто-нибудь вредный и злой проверит, укладываемся ли мы в срок, сокровище?
- У нас есть двое суток, и тебе это прекрасно известно.
- Можно оттянуть момент, - возразил Джек и сразу сник, - но… тогда ведь не получится сюрприза? Верно?
- Верно, Джей. Тогда сюрприза не будет.
- Значит, лучше бы нам успеть вовремя! – Просиял Джокер.
- Ты думаешь, это возможно? – Иви и Харли: они молчали. Они могли бы начать играть в «паутинку» или целоваться в засос. Им не о чем было спорить, исход дела их не волновал. Но они слушали. Потому что им обоим было интересно, чем кончится спор.
- Джонни. Это один из самых блескучих и славных моментов моей сраной жизни – ты не можешь мне его изгадить!
- Я и не пытаюсь. Я просто хочу, чтобы ты…
- Ты пытаешься контролировать мои действия?
- Я похож на дурака?
- Сию минуту – жутко похож.
- Джей, все, что я…
- Заткнись.
- Я хотел…
- Заткнись.
- Я…
- Заткнись! – Просто веселая игра. Они все, они все это знают. И Джонни это знает: потому что маленький паршивец улыбается. Потому, что Джокер знает: Джонни в голову пришла правильная мысль. Потому, что Джонни знает: Джей послушает его, рано или поздно.
- Закончил?
- Дааааа.
- Как насчет Харви? – Джек. Конечно, он понял, о чем идет речь. Понял, взвесил, оценил, придумал первые три фразы, которые скажет уродику. И все-таки он спрашивает:
- Какой его части?
- Той, что с мозгами, Джей.
- Тогда это не к нему. – Они смеются: втроем. Громко смеяться над человеком, чью девушку Джокер убил, чью жизнь разрушил и чью морду исковеркал, неправильно. И поэтому они смеются громко. Только Харли прячет улыбку и говорит:
- Эй, хватит! – Она говорит. – Эй, не будьте такими злобными! – И у них есть повод посмеяться всем вместе, потому что это действительно забавно. Потому, что Харли, добрая и милая, заботится даже о Денте – хотя в Готэме нет человека, наверняка нет, который бы не высмеивал этого мудака.

Джокер знает «миллион старых шуток». Он знает миллион шуток о Харви Денте. В числе прочего:
«- Почему комиссар Гордон не стал спасать Рэйчел?
- Он думал, что там Харви Дент»
Или:
«- Знаешь, оно не заживет, если будешь ковырять».
И тем не менее – Бог знает, почему – Харви без ума от него. То есть, настолько, насколько может быть без ума Харви.
Он не отстреливался, не обещал Джею страшную смерть и держал монетку в кармане. Джокер при встрече становился подчеркнуто заботливым и грустным клоуном, он притворялся, что мучается чувством вины, притворялся, что его заботит судьба Харви Двухликого. Все это было вполне в духе Джея – и в духе Харви, но одно обстоятельство Джонатана все-таки смущало.
- Не может же он быть совсем тупым. – В который раз урезонивал доктор партнера. Джокер улыбался: широко и сыто.
- Может, Джонни. Он все может.
Есть люди, которые всей душой возмутятся, если их начнут пытать. Остальных пытать можно смело.
Джек прочел эту умную книжку, когда ему было двенадцать. Он сидел в подвале, и раз в день отец спускался с подносом в руках. Месяц исключения. Месяц домашнего ареста. Это должно было быть пыткой, и это было похоже на пытку, но «Наш человек в Гаване» - очень смешная книга, и Джек хихикал в подвале. Отца это бесило.
Лишние мысли. В хорошие моменты – в преддверье хороших моментов – лишние мысли приходят все чаще. Еще одна лишняя мысль: Харви Дент и его обугленная рожа. Харви Дент и крест, на который он влез, - это при том, что на самом деле крест был просто указателем на разъезде. Никто не толкал Харви рылом в топливо: он сам опрокинулся, уронил бочку и залил пол, он сам запрыгнул в духовку – обвалявшись в яйцах и сухарях. Никто не просил его верить психопату, который перевернул весь Готэм. Который взорвал его подружку, и убил кучу людей, и хотел убить еще кучу людей. Но Харви поверил. Харви поверил ему, и послушал его, и пошел за ним – жеребенок за сахарком. Потому что Харви Дент тридцать лет с лишним ждал Джокера. Ждал кого-то, кто гарантированно и зримо сломает ему жизнь. Кого-то, кто даст ему оправдание. Кого-то, кто столкнет его в правильную колею.
Харви хотел, чтобы бедная девочка Рэйчел сдохла. Просто потому что не знал, что с ней делать дальше.
Харви хотел, чтобы жизнь остановилась. Потому что не мог дальше тащить ее на своем хребте.
И Харви радовался своему безумию – как ни один другой готэмский фрик. Харви не страдал: на самом деле, он кончал в штаны. На самом деле, он ушел в отпуск.
Джокер сидел перед ним – на стуле для посетителей. Кабинет Харви Двуликого, в голове Фемиды напротив здания суда, выглядел именно так, как должен выглядеть кабинет прокурора.
Для приличия, Джек поерзал. Втянул носом воздух. Здесь пахло только уличным холодом и книжной пылью, пахло оружием и мокрым железом, но после их первой встречи рядом с Харви Джек всегда чувствовал запах горелого мяса. Не хватало только картошки с кетчупом.
- Харви. Мне нужна твоя помощь. – Харви воротил нос. Харви всегда воротит нос, так он устроен. Чтобы кончать в штаны, ему нужно это чувство. Ему нужно быть белым королем.
- Какую помощь я могу оказать тебе? Клоун?
- Столько клоунских дел, столько клоунских дел, Харви. Прорва дел. А у меня не так много рук: всего пара сотен.
- Что ты несешь? – Джек хотел бы заглянуть ему в лицо. В одно – и в другое. «Как насчет этого, Харви? А как насчет этого?». Но так поступать было нельзя. Нет-нет, нет. Так поступать с Харви нельзя: иначе Харви взбрыкнет и закобенится, и останется только пристрелить придурка.
- Мне нужны твои ребятишки, Харви. Ну, знаешь. Твои проворные маленькие Линчи. Для пары дел. – На самом деле, у Харви Дента все-таки есть половина с мозгами. Никакого отношения к его раздвоенной рожи это не имеет. Просто большую часть времени половина с мозгами спит, а потом ее что-то подпихивает – и Харви оживает. С его смекалкой исполнителя. С его изобретательностью и рассудительностью. Даже лучшая часть Харви не умеет подниматься высоко, не умеет думать сверху и масштабно, но его куриные мозги хорошо годятся для операций - что тут скажешь?
- Ты хочешь начать командовать моими людьми? Ты совсем свихнулся, если решил, что я тебе это позволю. – Давайте-ка померяемся письками. Давайте подсчитаем, кто свихнулся сильнее.
- Нет, Харви. Я зову тебя в дело.
- Какие у нас с тобой могут быть дела?
Джек мог бы рассказать ему. Он мог бы объяснить Харви, что сам Харви – случайная производная его дел. Кусок дерьма, под канцерогенной коркой. Газон, по которому так и охота было пройти.
У Харви на столе стоит дорогой письменный прибор. Печать, которую он шлепает на приговоры. Харви – жертва неудачного эксперимента. Он должен был сдохнуть в неравном бою с Бэтменом или сесть – надолго. Харви выжил, и теперь он буксует. Харви Дент занимается тремя делами: вяло охотится за Мышью, казнит мелких уголовников и психов и регулярно грабит монетный двор. Харви – та книга, которую нужно подставить под ножку стола: для опоры. Он бесполезен, но если хорошо постараться, пользу все-таки можно извлечь.
Джек. Он делает вид, что машет крыльями. Молча и с каменным лицом. Он машет крыльями пять секунд, и десять, и двадцать.
- Я понял. – Резко одергивает его Двуликий. – Мышь. – Просто для порядка: Джек взмахивает крыльями еще пару раз. Это очень классное занятие, к слову: махать крыльями. Харви бесится и начинает сопеть. Харви ерзает на месте. Перед ним, заложив ногу на ногу, сидит клоун, клоун машет крыльями и изгаляется над ним.
И Харви вскакивает с места. Кулаками упирается в столешницу. Он кричит:
- Хватит! – Джек сжимается в комок. Маленький испуганный кролик. Бедный грустный клоун. Для большего эффекта, Джокер подтягивает колени повыше и закрывается руками. – Говори, что у тебя есть – или выметайся отсюда!
Клоун тяжело сглатывает и покорно кивает.
- Конечно, Харви. Не злись.
Он мог бы сказать: бойня века. Он мог бы сказать: десять тысяч открытых дверей. Он мог бы сказать: на холме стоит замок, замок только и ждет, когда им завладеет новый принц.
Но Джек говорит – почти шепотом:
- Аркхем, Харви. Мы нападем на Аркхем.
Медленно, с наигранной осторожностью, он опускает ноги на пол и наклоняется ближе.
- Ты можешь славно поубивать всех этих… преступников – которые там прячутся! И я знаю, как заманить туда Бэтси! Но… - Джокер делает тоскливое лицо. Такое тоскливое, как будто ему наступили на яйца. Он протягивает к Денту руки и просит: - мне одному не справиться. Мне нужны твои люди, Харви. Обещаю: ты не пожалеешь.
И потому, что Харви – дурак. Потому, что выбор за него давно сделан. Потому, что это все равно интереснее, чем в двадцать девятый раз грабить монетный двор. Он подбрасывает свою двушку, и Джек провожает монету взглядом. А когда она падает – черной стороной вверх – Джокер хлопает в ладоши, и Харви Дент пытается усмехнуться. Харви не подает ему руки, но говорит –
- Заметано.
Того нам и надо.

Джокер стоит на коленях, в гараже при отеле, ставит эту примочку. Радость человечества. Эта маленькая хитренькая штучка блокирует педали: то есть, остается только нажать на рычажок, и можно забыть о том, что нужно жать на газ. Встать во весь рост и пострелять по живым мишеням.
Джек уже видит это. Он возится с машинным маслом и прочей дрянью, и отвертка скользит в руках, а скальпель, который он стащил у Джонни, лучше было бы сразу обмотать скотчем, но… это будет чудесно. Джек мурлычет «Не могу без тебя улыбаться». Он уже представляет себе всю сцену – в красках. Обдолбавшиеся ребятишки, с автоматическими винтовками и гранатами, прямо возле мэрии. Несутся на полном ходу и славно хихикают. И Темный Рыцарь появляется – из неоткуда – чтобы навести порядок. Иди по хлебным крошкам, Бэтси, иди, моя радость, я жду тебя.
Джек. Он представляет, как будет открывать свой подарок. Три этапа, три уровня свадебного торта. Сперва – драка с риторикой. Потом – ультиматум. А потом, может быть, может быть, они станут одним целым. Может быть, Бэтси придется его поцеловать. Может быть, Бэтси укусит его – покусает хорошенько, чтобы рот наполнился кровью. Бэтси. Ему совсем не обязательно много двигаться. Если он останется на месте, если он перестанет дергаться, махать крыльями и удирать – очень славно. Пусть так и будет. А Джек сделает все остальное – сделает так, что это будет лучшим, что с ним случалось.
Даже эти мысли. Уже эти мысли. Лучшее, что с ним случалось.
Джек стоит на коленях, закатав рукава рубашки, и то и дело вытирает платком лицо. Упрямая хреновина – я еще упрямее!
Они могли бы заняться сексом. Могли бы – прямо на крыше. Они могли бы трахаться там, каждое движение – ступенька вверх. Последний порог разрушения. Последний шаг на пути к самоуничтожению. Для них обоих.
Один голос. Одно тело. Одна сила. Одно явление. Там, на крыше. Они бы ненавидели друг друга. И поглощали друг друга. Растворяли друг друга. Завершали друг друга.
Джек счастлив, когда думает об этом.
- Мистер Джей. – А ты здесь зачем? – Мистер Джей. Я могу Вам помочь?
Она садится на корточки рядом. И делает вид, что потеряла равновесие. И прижимается к нему – мягкая и теплая, вместо холодного и жесткого костюма из кевлара.
Она говорит – и ухмыляется.
- Джей. Я могу чем-нибудь помочь тебе?
Где-то за холмом стоит конвейер. С него, одна за другой, падают рыжие сучки. Одна за другой, одна за другой, одна за другой. Пока не захватят весь мир.
Она садится рядом. Перебирает инструменты. Говорит с ним про Нокса. Говорит с ним про интервью. Эти рыжие вздорные суки. В каждой – по половине настоящей бабы, но их очень много.
Их слишком много. Они слишком всюду. И поэтому, когда Джек заканчивает, когда вытирает руки о штаны и открывает дверь гаража. Он зовет Робби помочь ему. Он спрашивает Барби, славную девочку:
- Ты прокатишься со мной? – И она запрыгивает на заднее сиденье. В этом есть определенный смысл, потому что, кажется, она совсем не против. В этом есть определенный смысл: потому что у Джека стоит, а исполнения мечты на наступит еще двое суток. Никто, правда, не спросил малыша Робина – но пошел бы он к черту.
- Мне можно ее повезти?
- У тебя ведь есть права, верно? – Это все выглядит очень-очень мило, очень-очень солнечно. А потом Робби жмет на газ. И поворачивает. И Джек включает свою примочку.
Робби орет, и поэтому Джокер успокаивает его:
- Не пугайся – просто держи руль! Будем считать это испытательным заездом.
В это время. Раньше, чем он успел приступить к действию. Барби уже тянет к нему свои рученки.
Фиолетовый Кадиллак, на скорости семьдесят миль в час. После захода солнца, если вам интересно. Кабриолет, если вам интересно. Джек опрокидывает девчонку на сиденье и забирается сверху. Даже открыть нож в таком положении трудно, а уж правильно порезать – эквилибристика, но Джек справляется. Его маленькие друзья. С ними он всегда справляется.
Она упирается руками в дверцу, ударяется головой. Он задирает ее ноги. Заказывали – получите. Она хочет что-то сказать и давится, и Джек вгоняет в нее член раньше, чем она успевает понять: все это – реально.
Это даже забавно. То есть: это было бы забавно, даже если бы бедный Робби не вел машину и не мотал сейчас сопли на кулак. Ничего похожего с Джокером не было с тех пор… с тех пор, как он не был Джокером.
Она корчится под ним. Ей хочется кричать, но она пытается улыбаться, и получается у нее паршиво. То, что сейчас происходит с ней. Он бы так хотел оказаться на ее месте. Быть ею – в лучшем смысле этих слов. А если бы она не совалась под руку, он мог бы допредставлять до конца.
Когда-нибудь, он попросит Барби рассказать: как это было. Что она чувствовала. Если он спросит, Барби ответит, что ожидала чего-то другого. Что это совсем не было похоже на волшебную сказку. Что он отодрал ее, как фермер свинью. Она могла бы рассказать ему, что он рвал ее на части, и все, о чем она думала, все, что она пыталась сделать, - это соответствовать моменту. И она яростно гнала от себя эту мысль… «Папа предупреждал тебя»… но папа ведь – предупреждал.
Она пыталась сделать вид, что ей это нравится. Правда, пыталась. Она пыталась сделать так, чтобы ей это понравилось – на самом деле. Но ничего не вышло. Швейная машинка ее матери. Вот так игла пробивает ткань. И ничего большего, и ничего лучшего. А когда он закончил – это было как горячая вода по разбитым коленям. Не так больно, но… очень больно. И он поцеловал ее: жирно, лживо, в закрытые губы. Он перегнулся через водительское сиденье и щелкнул потайным рычагом. Только, когда Робин вылез из машины. Только когда Робби мог их видеть. Только тогда Джокер застегнул брюки.
На пустой дороге мясного пригорода. Барби вылезла из машины и молча пошла назад – пешком. Джек не окликнул ее: с нее хватит. Робби блевал и корчился у обочины, и Джек хотел подождать его. Побеседовать с ним. Посмеяться с ним. Честно говоря, Джек не ожидал этого. Он даже удивился. Когда мальчик выхватил пистолет.


Джонатан. Мир вокруг него пахнет реактивами. Табаком и дымом. Запах его макушки – самый прекрасный запах на земле. Джонатан с третьей попытки выдергивает сигарету из пачки. И Джек протягивает ему зажженную спичку, потому что доктор роняет зажигалку. Джонатан сейчас – просто предмет мебели. Любимый предмет мебели. Письменный стол – из детской, на котором у кого-то стоял первый компьютер, на котором у Джека не делалась домашняя работа. Джонатан. Почти его семья. Кошка, которой на хвост прицепили жестянку. Младший братишка.
Джонатан курит, и Джек забирает пачку из его рук.
- Лаки Страйк – самые забавные сигареты в мире. – Когда Джек забирает пачку, рука доктора дергается вниз. Его подбородок. Его плечи. Джек одергивает его.
- Джонни!
Он приказывает:
- Хватит бояться.
Он спрашивает:
- Знаешь, почему это самые забавные сигареты в мире? – Джонатан молчит и курит. Когда он закончит с этой, достанет вторую. И третью. И четвертую. И так будет, пока пачка не кончится. А все синдром Доброго Самаритянина. У Джонни не осталось ничего посильнее табака – все конфетки пошли в дело, все конфетки и пилюльки достались мелким. Нервный упертый Джонни. Доктор Крейн никак не может перестать быть доктором Крейном. В этом есть что-то… обворожительное.
Джек. Он поворачивает пачку: раз, и еще раз, а потом еще раз. Он вертит ее до тех пор, пока Джонни не приклеивается к ней взглядом.
- Первое слово, которое ассоциируется у США с Хирасимой? – Спрашивает Джокер, как будто рассказывает анекдот. Нет, постойте-ка. Он действительно рассказывает анекдот. И вот в этом нет ничего обворожительного.
- Гуманизм. – Отвечает Джонни. Он улыбается. Мелкий зябкий шнырь с опущенными плечами. Джек без ума от него: потому, что Джонни всегда будет таким, какой есть, потому, что он все на свете знает про Джонни. И Джонни – скучный. Но он… это почти счастливая семья.
- Гуманизм! – Джек улыбается, хлопает в ладоши и отклоняется назад. Клоунские выходки помогают сделать любое передвижение – и любое движение – менее мучительным. То, что занятно, уже наверняка – не жалко.
Джокер рассказывает:
- Выпуск первой партии – сорок пятый год. На упаковке – японский флаг. И прямо в центр: Отличный Удар. – Они улыбаются друг другу. Они улыбаются и молча соглашаются, что мир, в котором они живут, дерьмовее их самих. Что он заслуживает их – чокнутых социопатов, со взрывчаткой и отравляющим газом. Этот мир, он ни чем от них не отличается. Он смеется над шутками, которые могли бы придумать они сами. Джек мог бы. И теперь этот мир дождался его. И Джек пододвинет ему зеркало – чтобы мир смеялся вместе с ним.
Час-сорок спустя. Джонатан. Он закрывает глаза и повторяет про себя: «Я люблю Джокера. Я люблю Джокера. Больше всего в мире люблю Джокера».
Они стоят на Карсон-Бридж, мост закрыт на ремонт, рабочие ушли два с половиной часа назад.
Они молчат, все четверо. Джонатан вертит в пальцах сигарету. Он не хочет быть первым. По большому счету, он вообще не хочет здесь быть.
Харли ждет. Иви дремлет. Робин переминается с ноги на ногу. Никто из них не заговорит: Памела и Харли все отлично знают и обойдутся без лишних слов, а Робин просто не знает, о чем сейчас уместно говорить.
- А вы понимаете… - Самая обыкновенная сигарета. Слегка примятый кончик. Кровавый отпечаток на фильтре. – Вы понимаете, что это будет… необратимо?
Иви улыбается. Харли смотрит на него укоризненно.
- Не в первый раз.
Но он говорит не с ними – по большому счету, нет. Он говорит с мальчиком по-имени Дик Грейсон. Доктор Джонатан Крейн, он спрашивает:
- Ты понимаешь, что после этого уже никогда не вернешься в школу? Не сможешь жить обычной жизнью? Пользоваться своим именем? – Сейчас Робин ненавидит его: ему слишком страшно, и несправедливо пугать его еще больше, но Джонатан продолжает.
Он спрашивает:
- Ты понимаешь, что ты никогда не женишься? Не будешь воспитывать собственных детей? И твои мертвые родители на том свете не смогут гордиться тобой? – Иви и Харли. Они хихикают. Им кажется, это шутка, но Робин держит руки за спиной, и сцепляет их в замок, и это значит, что Джонатана он хочет ударить.
Доктор Джонатан Крейн. Он закуривает и спрашивает:
- Ты понимаешь, что, по всей вероятности, ты не переживешь следующую ночь? А дети, которыми ты будешь командовать, наверняка ее не переживут? Ты отдаешь себе отчет в том, что это не игра?
Дик Гресон. Он сплевывает, сквозь зубы:
- Достаточно, док.
Джонатан улыбается. Интернациональный жест: «Как тебе будет угодно».
Харли берет Робина за плечо. За локоть. Обнимает его. Она хочет сказать ему, что ему не нужно волноваться, что все будет хорошо – но ничего хорошего уже не будет.
Рядом с желтым светящимся ограждением лежат четыре трупа. Эти люди умерли – просто за тем, чтобы другие четверо могли пройти. Джонатан и Иви, они думают: эти четверо умерли, чтобы ситуация выглядела правильно, чтобы можно было спихнуть полицию на ложный след, чтобы копы решили: они хотят обрушить мост. Джонатан не знает, о чем думает Дик Грейсон. Может быть, о том, что мертвецы в форме – ничем не лучше его мертвых родителей. О том, что они заслуживают смерти не больше – но и не меньше. О том, что это вполне справедливо. Харли. Она не думает. Она никогда не подсчитывает свои очки – у нее нет списков, и нет плохих снов, и нет договора с собственной совестью. Все, что она делает для Мистера Джей, Харли делает с легкой душой.
- Он сильно опаздывает? – Спрашивает Иви.
- Пятнадцать минут.
- Свинья.
- Не то слово.
- Подонок.
- О том и речь.
Робин. Он испуганно озирается и спрашивает:
- О ком вы говорите?
И Иви пинает банку из-под Колы – газировка шипит и проливается, и попадает Памеле на носок сапога. Охранник не успел допить.
- Да мать-то твою!
- Не нервничай, рыжик. – Успокаивает ее Харли. Она подтаскивает труп поближе и шарит у него по карманам. Она говорит: - Вот. Возьми салфетку. Ничего страшного.
Робин переспрашивает:
- Кого мы ждем? – Его трясет. Если бы он был с этой планеты, если бы у него было чуть больше опыта – ему понадобился бы пистолет. Если бы он был внимательнее, он понял бы, что превратился в пушечное мясо. Если бы он просто слушал Джонатана. Его бы здесь уже не было.
Они молчат – они трое. Им в голову не пришло, что мальчик не в курсе, но теперь – не со зла, не специально, - они его как следуют помаринуют.
- Что здесь происходит? Что вы… - Иви и Джонатан переглядываются. С таким накалом, с такими нервами его просто нельзя брать на опирацию. Харли смотрит под ноги и ковыряет носком туфли разводную щель, главную слабую сторону моста. Робби медленно выдыхает. Вдыхает. И спрашивает: - Ладно. Хорошо. Что сейчас должно произойти? – Достойный выход, хороший мальчик. Они бы даже поговорили с ним, Харли хотела поговорить с ним, но грузовик как раз въехал на мост.
По желтому заграждению. По мертвым телам. И то и другое – просто обломки, просто куски.
Джокер – живая мощь. Разрешение во плоти. Джонатан Крейн. Маэстро ужаса. Памела Изли – худший кошмар любого мужчины. И все равно: по сравнению со здоровенной фурой, они все муравьи.
Джея здесь нет, иначе бы Джей остался на месте. Все остальные – все, кому дороги кости и дорога жизнь, отскакивают в сторону. Дверь в кабину открывается, и Пэм орет:
- Ты что – нашел права в пакете с лапшой?
Харли упала. Она поднимается и потирает задницу, и говорит:
- Осторожнее, Эдди!
Джонатан застыл на месте. Он вслушивается – в те звуки, которые издает мост. Скрип. Лязг. «Железные стоны». Только когда Джонатан понимает, что все в порядке и не придется вылезать из воды. Только тогда, он огрызается:
- Ты кусок идиота, Нигма. Съедь с моста – или ты хочешь, чтобы мы все повстречались с рыбками?
Эдди выпрыгивает из кабины, приземляется на четвереньки.
- Пошли вы на хрен все! – Его голос, высокий и придушенный. Эдди до сих пор очень страшно. – Я больше не полезу за руль этой штуки… больше никогда… - Иви пробегает мимо него.
- Я поведу.
- Ладно, инструкцию по применению прочтешь потом.
Нигма отпирает кузов, они лезут внутрь. Робин подсаживает Харли, и лезет последним, когда грузовик уже сдвигается с места. На всякий случай: Джонатан хватает его за рукав. Нет, у доктора Крейна нет родительских чувств по отношению к этому… недоноску. Нет, у Джонни нет обостренной ответственности. Но если Дик Грейсон доживет до конца недели – жизнь доктора Крейна будет приятнее.
Когда лампочка загорается в кузове. Когда они видят Это.
- С рождеством, мальчики. – Шепчет Харли.
Это лучшее, что можно было сказать.
По всем вопросам писать на: chronikigothama@yandex.ru,

а так же в Хроники Готэма VK или в Группу VK - "Хроники Готэма"


    За это сообщение автора поблагодарили (всего 0):












Вернуться в Библиотека


.
Хроники Готэма © 2013 - 2021
Русская поддержка phpBB
cron